Дмитрий Володихин

Самойло Звон

Жил в земле Новгородской человек по имени Самойло Звон.

Родился он на Пасху в лето Седьмотысячно. Как только первый крик младенческий послал он небу, так во храмах ударили к праздничной службе на Воскресение Христово. Оттого-то Звоном его и прозвали.

Книжные люди новгородчи баяли: немилостив к нему Господь! На муку-де послал ребеночка, доброго-то ничего не увидит, одне страдания ждут его. Ведь как источилась седьмая тысяча лет, так Страшному суду быть, верно во древних книгах пишут! Конец света при дверех.

Однако явился святого жития один человек и рассудил инако: «Писаний много на свете, а не все священныя суть. Не ведаем, к чему Бог послал ребеночка, не ведаем, милостив ли к нему, или немилостив. Замкнем уста ныне, братие! Ум наш слаб». Вольные мужи новгородчи мало не передрались тогда: нравом резвы, спорить любят...

Конец света, сколь его ни ждали, а не пришел. Должно быть, Богородица отмолила со святым Николой-скоропомощником: сжалился Бог над родом людским, дал ему на исправление еще лет четыреста, а иные говорят – пять сотен.

Возрастая, горькой похлебки полынной сполна наглотался Самойло. Был он тощ, словно щепань лучинная, и за то дразнила его прочая ребятня. А он бился со всеми нещадно, то один на один, то противу двоих, а то и с троими враз. Однажды, еще отроком, подрался с четырьмя здоровыми рыбарями с Белого озера, а нет на свете людей грубее рыбаря. Отходили Самойлу Звона так, что ни сесть и не лечь он не мог два дня. Рыбари промеж себя усмехались: не Звон-де, а Порох чистый, от простого погляду вспыхивает. Прозвище новое, однако, к Самойле не пристало.

Почернел с лица Звон, отощал совсем уж до нелепицы, злобен сделался. А был сам из рукомесленников, что варили соль на продажу, и дал ему Бог достаток. Соль-то всегда в цене. Но ни одна девица замуж за него не шла. Боялись: сухой, как бес, да огнь у него в очах, да кулачищи быстры – прибьет! Не человек – волчище. Разом уходит жонку свою и не помилосердует нимало. Может, изувечит ишшо.

Отправился как-то Самойло в лес по грибы, да вдруг нашла на него блажь: раз ни от кого нет к нему ни добра, ни ласки, ино пора бы и совсем пропасть! Люто осерчал на злой люд, что ему покоя не давал. Побрел без разбору, куда глаза глядят. Долго шатался меж чащоб. Обеспутел. Уже и не признает мест, куда завела его нелегкая.

Набрел на старую деревню мертвую, уже и дома в землю вросли, и колодезь ослеп, и церковка елями проросла. А остался целехонек только малый срубец, что в давнюю пору ставили над могилками. Сел у срубца Самойло Звон, да и понял, какая ему судьба уготована: ляжет во сырую землю, так обратно не подымется.

Сей же час отлетела от него блажь, и восплакал: «Боже, Боже, спаси меня! Не работал тебе прежде, ныне же сделаюсь
смирен и молитвен, ниже с кем на кулачки выйду. Над грешным рабом твоим смилуйся! Что за жизнь у меня вышла: тут пусто и там пусто, одна только драка да злость. Выведи меня отсюда, Господи, я переменюсь».

И тут слышит он: где-нито колокол звенит. Кабыть с той стороны? Али с этой... Нукось, пойдем, пойдем на звон.

Так на звон-то и вышел к погосту Каменному. Возрадовался, и седьмицею позже отдал на подворье славной Соловецкой обители коня бурого – во благодаренье Богу.

Перемениться же ему никак не выходило. Звон колокольный полюбил пуще пирогов с белорыбицей. Ходил по всякий праздничный день чрез весь славный Новгород, слушал, где звучит сладостнее. Говорил, тут и там, что звоном от гибели спасен, и, знать, не просто так под звон-то и родился, уготовал ему в звонах Господь какой-то смысл, притчу и понятие. Люд же языкатый, мужи новгородчи, всё в охулку пускали: звоном спасен, ино соделайся пономарем, а то поюродствуй, может, звоном прямо на небо подымесся! Где тут взяться душевному устроению? Самойло раз стерпел и другой стерпел – Богу же обетовал смиряться! А потом оттрепал купчину-бражника за злое слово. Гражане глядят на него да похваливают: «Удал, удал! Экого здоровяка уложил с трех ударов». А Самойле тошно. Иное мыслил про себя, иное Богу говорил.

Решил он удалиться в чащу и в дебрь. Пошел встречь светилу дневному и достиг большой деревни Бросачовой Емецкого стана, что на Двине. Тут устроился без препон, и горестей не знал.

Только скушно ему соделалось. Где в его судьбине смысл, притча и понятие? Чем работает он Богу, опричь утреннего правила и вечернего? Поле души его впусте лежит, никоторого там нет божественного пения, и серафимы крылами не плещут и ангелы очей не кажут. Целина, плугом не тронутая!

Принялся Самойло бродить по окрестностям, моля Бога дать ему знак: куда повернуть ныне?

По вечерней поре вышел как-то на Михайлово озеро, что рыбой кипит. Темень спустилась, совы над тропою на ветвях уселись, то одна, то другая вниз слетают и лягушек когтьми цапают. Лось в лесу пошумливает, гнус-мошку от себя отгоняет. Рысь повольно ходит. Не обвык тут зверь к человеку, не боится его нимало.

В древесах тишь. Ни огонька, ни дыму, ни духа людского...

И вот слышит Самойло: над водою нибыдто звук поплыл – дальний колокол великий ударил. Вдругорядь пронесся звон, ближе. И третьего раза зазвучало, совсем уж рядом. Где ж колоколенка?

А вон там, по всему, на островке, средь волн озерных. Оттуда доносится! И пение вместе с тем церковное... Только деревни там нет и храма нет, и колокола, стало быть, тоже нет. То ли чудо Божье, то ли лукавство бесовское: невидимый оку колокол бьет и бьет, сладок и протягновенен глас его.

Ну да бесям тут делать нечего: всякий знает, что от гуда колокольного у них корчи делаются и расслабление. Видно нечто небесное творится, токмо сокрытую правду сего знамения никак невозможно уразуметь.

Стал Самойло похаживать тут и там близ Михайловского озера. Искал, к чему тот знак ему Господень явлен.

Раз увидел монахов на берегу речки Сии. Стояли они на коленях и молитвенно простирали руки к Богу. Наставником был у них новгородеч Андрей, что принял со иноческим постригом имя Антоний, его Самойло и прежде немного знал. А с Антонием явилось малое стадце словесное – шесть братьев-иноков, онежан и двинцев: Александро, Иоаким, Исаия, Елисей, Иона да Александро-
младший.

Пришел к Антонию Самойло и встал под благословение. А благословившись, поведал о ночном звоне колокольном и спросил разъяснения. Тут ему Антоний-то и молвил: «Сам Бог тебя сюда привел».

Искали иноки место тихое для новой обители. Со старого-то места согнали их емчане из деревни из Скроботовой, не захотели давать инокам земли. А тут – покой, глушь. Да еще сам Господь указует перстом, где обитель ставить. Чего ж еще?

Вспрашивал Самойло Антония, отчего Бог чрез него, человека неистово гневного, явил чудо, а не чрез истинного праведника. И Антоний говорил ему: «То тебе за смирение».

И всякий окрест узнал тогда Самойлу Звона, и был ему почет, что он слышал невидимый колокол, а никто иной не слышал.

Устроил Антоний стадце свое невеликое со простором. В ту пору земли полунощные едва дым печной знали, от деревни до деревни – длинные версты, от обители до обители – дни езду. Вот как-то решили в земле Белозерской две обители разделить Сороярьские леса. Поговоря промеж собою, послал игумен Кириллова монастыря Касьян старца Савву, а игумен Фарафонтова монастыря послал старца Арсенья. Пошли они навстречу друг другу, ни деревень не встречая, ни великих сел, ни малых починков. Шли старцы долго, утомились. А встретившись, развели себе межья: от Микшина озерка на устье Черной речки, а с устья Черной речки – на перьв овраг, и по перьвому врагу прямо в гору, и через великие мхи прямо на покляпую ель, а от покляпой ели ко грановитой сосне, а от сосны на мошок, а с мошка долком к великому бору, что подле кургана. Иных межей там от веку не бывало, ибо люд русский не селился. Ни соха там не ходила, ни коса, ни топор.

Такожде и близ Михайлова озера – места тихие и пустые. Иноки там лес валили, землю копали, злаки сеяли себе на пропитание. Установил Антоний крепкое иноческое житие: трапезовали вместе, много молились, работали, не покладая рук, все, что имели, разделяли поровну. Три года жили всемером, никто не ушел. Питались от трудов своих, постом Богу угождая, скудость со благодарением терпя. Самойло же, бывало, им хлеба привозил.

Срубила себе братия малые келейки, а Богу – Троицкий храм дивный, о пяти венцах. Расписал его в лицах богомаз из славной Ошевенской обители.

Радовались иноки храму, радовался и Самойло Звон. Одна туга мучила его. Явился он раз к Антонию и допытался: «Отчего пение в церкве есть, а звона по сию пору нет? Слышал я тогда над водами звон колокольный, а у тебя отце, колокола не завелось, билом братию на службы скликаешь». Отвечал Антоний: «Дорог колокол. Не имеем столько серебра, чтобы купить его».

По грехом тогды несчастье случилось. Однажды после заутрени забыл пономарь свечи в храме погасить. Братия же со Антонием отошла на сенокос. Загорелась церковь, да некому тушить. Разбушевался пожар, и спалило храм огнем великим дотла. Едина икона святой Живоначальной Троицы чудом от пламени спасена была.

Возрыдал Антоний. Братия смутилась и чуть не разошлась. «Не оставил ли Бог место сие? Многая скорбь сюда пришла...» – роптали иноки.

Но Антоний вскоре вооружил их упованием на Господа и велел ставить новый храм, больше прежнего. Братия его, хотя и со скрежетом зубовным, а все же взялась за плотницкие топоры.

Опять явился Самойло ко игумену. «Отцего, Антоние, храм-то сгорел?» Отвечено ему: «Грехи наши – что пена морская. Грешим по всякий день обильно, безумно и страшно. Ленивы на молитву, излиху праздны, да к тому и горделивы, словно древние цари персидские. Живем как скот, из нечистот своих не вылезаем, не имеем слез для покаяния, не имеем в сердце сокрушения. Как же Богу не попустить нам такой беды? Скверны мы все, а я более всех! Лучшего не достойны». Подумал Самойло и не согласился: «Антоние, в обители твоей жизнь сильная, уставы нерушимы, средь братии взаимная любовь и к Богу почитание нелицемерное. Но колоколов ты в монастыре своем не устроил, вот Господь и гневен на тебя». Игумен против того не спорит: «Есть на мне и такой грех. Да не вижу, как выправить его. Бедна обитель-то». Самойло ответствует ему с торжеством и ликованием: «Антоние! Молю тебя, постриги меня, коли я добуду тебе колокол! Нет мне удела в миру, один я как перст. Хоцу с вами веселиться о Христе. Пусти меня в обитель!»

Антоний подумал немного и дал ему благословение: «Добывай! Будет с тобой, как хочешь».

Самойло же с радостию продал дом свой – хоромину великую, еще всю скотину продал, какую имел. Владел амбаром соляным, цренами для варения соли же да справным кочем. Инде кому коч отдал, инде кому амбар со цренами, а сам остался гол. Серебра отовсюду взял точию столько, сколько вологодские литцы с него потребовали: за работу и провоз.

Доставил Самойло Звон большой колокол до самой до честной обители. В один день колокол взгромоздили на колоколенку, а Самойлу постригли во иноки.

Как ударили к вечерней службе, так сел Самойло Звон наземь, осенился крестным знамением и помер. Толико успел сказать: «Сладкозвучно...» Лицо Самойлы в смертном сне от забот и тревог расправилось, как пашня, снегом укрытая; видели в нем иноки покой и счастие. Никакого горя не осталось ни на челе, ни на устах, ни в очах, одна чистота да ровность.

Похоронили его в ограде монастырской: пускай всего час побыл во иноках, а все же сана святого удостоен.

Говорила о нем братия: «Милостив к Самойле Господь! Красно судьбу его устроил. Под звон колокольный на свет появился, им же от гибели спасся, от него же прославился, его же заслышав, упокоился. Кому жизнь досталась краше? Разве только святым угодникам».

Морской змий

Нашим отцам от их отцов рассказано крепко и верно, а тем от их отцов. Каждое слово истинно, яко писанное.

Случилось это лет двести назад, на Соловецком великом отоке, где стоит честная обитель Святого Спаса.

В ту пору оскудела жизнь иноческая на благословенных Соловках. Жил в обители отец настоятель, в правилах искушенный, да отец казначей, в расчетах быстрый, да брат-праведник, верою твердый, да брат-книжник, умом просторный, да брат певчий, гласом дивный.

Да еще жил в лесной дебре старец, неведомо когда от братии ушедший и на духовный подвиг подвизавшийся. Ископал себе ямину, да и сидел там на березовом чурбаке. Вокруг бесы рыскали, яко львы рыкающие, а старец их умною молитвой отгонял, слова же никоторого тридцать лет не говорил. Врос старец брадою в траву. Брада позеленела, да трава под нею поседела. Восхотел бы старец распрямиться, и то бы его трава от себя не пустила бы, прочно держала. Кормился старец ягодою, что находил десницею, и кореньем, что откапывал шуйцей. В иное время монахи соловецкие приносили ему хлеба, а покормив, спрашивали совета. Он же молчал.

Более не было тогда иноков на Соловках.

Заявилось к светлым брегам Соловецкого отока морское чудище – превеликий змий.

Змий тот был главою яко быстрый конь, а во гриве – морская трава водоросль. А телом был яко гад ползучий, но пречудно велик. А плавниками яко рыба. А руками яко человек. А глазами яко теля.

И повадился змий морской лодки опрокидывать, да козлищ с берега утаскивать, да рыбу распугивать.

Рассердились на него мужики-трудники, рыбари соловецкие. Кто злее рыбаря? Един волчина. Сговорились пойти на змия в карбасах, да и поколоть его острогами до смерти. Но сильно боялись, как бы он их сам в воду не посажал.

Пошли ко отцу настоятелю: «Помоги, отец настоятель! Морское чудище, бесовское перевесище вконец нас погубило! Уловом живем, так ныне жить не с чего стало. Пойди, молви слово ему златое игуменское, авось-либо змий-то тебя убоится».

Не хотел отец настоятель идти. Вместно ли ему со
зверьем разговоры разговаривать? Но кроме него никакой власти не было, и пришлось ему брать под руку свою честной люд соловецкий.

Повел с собою отец-настоятель братию, опричь старца лесного. Того, по ветхости лет, покоя лишать не стали.

Явился отец настоятель на брег, а на волнах змий яко пес играет. Кружится, кружится, то лапы его кверху, а то книзу. Ноздрями пофыркивает, хорошо ему, никого не
боится.

Вышел к нему отец-казначей. Молвил: «Уходи, бесовское перевесище! У нас тут три карбаса, да на каждом десять мужиков, да у каждого по остроге. Не уйдешь, дак сам сочти, колико дырок они в тебе понаделают!»

Выловил змий рыбу из моря, бросил ее в отца-казначея, да так, что с ног его сбил. Ушел отец-казначей с позором.

Вышел брат-праведник. Молвил: «Уходи, бесовское перевесище! Знаю я молитву, что сам Господь воздвигнет на тебя горы и вертепы, в них же погребешься навек».

Змий, однако, не уходит.

Сказал брат-праведник молитву, и столь тверда была его вера, что воздвиг Господь гору водяную. Обрушилась та гора на Змия, Змию же ничесо же соделать не успела. Какая беда Змию от воды, когда он – тварь морская?

Сказал брат-праведник вторую молитву, и столь тверда была его вера, что устроил Господь вертеп среди волн. Потянуло Змия в вертеп, на самое дно, да выплыл он. Твари морской како в море утопнуть?

Всхохотал Змий препакостно. А брат-праведник от того омрачился и ушел со тяжким вздыханием.

Вышел брат-певчий и запел грозные Давидовы псалмы гласом звонким. Приказывал брат-певчий Змию уходить, да тот свистнул одной ноздрею, и оглох брат-певчий, свистнул другою ноздрею, и онемел брал-певчий.

Ушел со брега с трепетом и сердечным сокрушением брат-певчий. Токмо по трем дням глухоты и немоты отверзлись вновь уста и ушеса его.

Вышел брат-книжник. Достал дестевые тетрати из сумы, чёл про тайное имя Змиево – ино из Шестоднева, ино из Космографии. Змий же тайного имени своего нимало не убоялся. Взболтнул хвостом, и волна ко брегу пошла, тетрати у книжника выхватила да к ближней корге-то притянула.

Смеются рыбари соловецкие: какой-де ты книжник, когда книгу свою упустил!

Ушел брат-книжник со великим плачем.

Тогда вышел сам отец настоятель. Заклинал Змия властию своею игуменскою, мол, не гневи Бога, бесовское перевесище, всяк тут слушаться меня обязан.

Змий же явил ко власти игуменской вежество: токмо покропил отца-настоятеля водицею, позорить же его всяко не стал. Но и покоряться не стал, ибо всякая скотина упряма.

Ушел отец игумен в горестном недоумении.

А по ночной поре опять Змий карбас перевернул, рыбарьскую женку за волосья над водой таскал, да на Пёсью луду безвинно закинул.

Поутру пришли трудники соловецкие ко игумену с последним словом: отчего не защитишь нас? Нам ли самим о себе рассудить? На Змия ли теперь нам исполчиться, али отплыть мирно ко граду ко Архангильску, пусть-де солдат отрядят с пушками – православным на оборону?

Едва уговорил их отец игумен пождать малое время.

Пошел настоятель монастырский во чащу лесную, ко черному блату, ко езеру Красному. Обрел там старца и долго молил его выйти на брег, да прогнать Змия златым словом. На колена встал, даром что великий человек и не в
версту ему на коленах елозить. Со именем Господним взывал ко старцу.

Тридцать лет тот не говорил, а тут отверз уста. Помолился немного, и отпустила трава его браду. Уважил старец отца игумена, пошел ко брегу.

Увидел Змия морского старец, и заговорил с ним умильне, со кротостью: «Змие! Змие! Ведаю, не бесовское ты перевесище, а детище Господне, сотворенное прежде века Адамова. Яко всякую тварь Божью, о Господе радующуюся, жалею тебя, Змие».

Змий-то вылез из вод и главою своею кудрявой старцу об ноги ласкательно трется, яко кот. Веселится хозяину
своему. А старец его гладит, старец ему за ухом чешет.

Еще молвит старец: «Сам видишь, Змие, до беды близко. Молю тебя смиренно: ради Господа нашего, Иисуса Христа, не рушь христьянам мирное житие, не вводи во грех. Покинь нас, и благо тебе будет, зверь пречудный. Вижу я, ты создание озорное, но доброе. Прости нас, и мы тебя простим».

Змий завздыхал тяжко. Глазом телячьим на старца косит, от рук его покоящих отставать не хочет. Да, видно, спорить ему не положено – Богу он не противник.

Ушел Змий в пучину морскую. Вернулся старец в ямину, и трава браду его сейчас же ухватила. Отслужил отец игумен молебен во благодарствие за окончание сего хлопотного дела, а рыбари на промысел пошли.

Всюду мир на Соловецком море!

О том диве нашим отцам от их отцов рассказано крепко и верно, а тем от их отцов. Каждое слово истинно, яко писанное.

Сказ о старом
богатыре

Жил в стародавние времена, во лета ветхие, в Киеве-граде великий богатырь, именем Илья. Был он надо всеми прочими богатырями старшина. Любила его дружина богатырская, и всяк был ему друг. Судил бывало он богатырей, в буйстве схлестнувшихся, ибо знал богатырский обычай лучше всех. А от князя от Владимира Красна Солнышка имел он почтеньице: на пирах-братчинах сидел за столом у самого локтя князева, очи его видел, словом обмолвиться мог. Жил в тесовых хоромах близ двора великокняжеского, сребра, мёда и хлеба получал вдоволь.

Зато и был он могуч, имел талан-силу побеждать во всяком поединочке, да и укладывал бойца любого. А на брань выходил с мечом да с секирою, но не бывало того, чтобы рубил-сёк вражью силу: токмо брал колесо тележное, да махнув раз, укладывал наземь улицу, а махнув другой, укладывал переулочек.

А пришел тот богатырь старой в Киев-град неведомо, то ли от Чернигова, то ли от Мурома, то ли от Ростова, да и кикимору, за волосья из болота вытащив, князю великому подарил поклонным подарочком.

Был тот богатырь веры истинной, Христу-Богу кланялся, храмам и монастырям от именья своего нескудно жертвовал, за святые церкви и землю Русскую без страха ратоборствовал.

Раз зовет его великой князь Владимир к себе в палаты высокие. Не на почестен пир и не на совет, а передать ему приказаньице.

– От торговых людей сделалось ведомо, что ко Царьграду подступился царь-салтан агарянский. Бьется с ним христьянское войско день и ночь, однако превозмочь его не может. А с агарянами поединщик великой, именем Тугарин Тулубеевич, и всюду он на боях себя кажет. Истребил двенадцать воинников христьянских и похваляется, что истребит их столько, что всё войско цареградское пропадёт. Надобно помочь Цареграду от царя-салтана отстояться.

Собрался старой богатырь в дальнюю дорогу, на коня сел на бурого, да с собою взял сорок удальцов-резвецов окольчуженных, сорок богатырей русских. И поехали так на конех ко Царьграду, доспехами сверкая, копия навострив, да мечи отточив.

Како легли на сон в месте пустынном, безлюдном, тако слетел с ночных небес превеликий змий. Дремлют кругом богатыри, един старшина богатырской не спит. Обращается к нему Змий:

– Той воинник великой, Тугарин Тулубеевич, сын мне родной, кровь моя. Не обидь его, и осыплю тебя золотом от пят и до макушечки.

Усмехнулся старой богатырь, ничего не сказал.

Вдругорядь подступается Змий к нему:

– Дам тебе девицу-красавицу, звезде небесной подобную, юную и благоуханную.

Вновь усмехнулся в ответ старой богатырь, не ответив ни слова.

И в третье обращается к нему Змий:

– Выбирай же, либо сделаешь по-моему, и дам тебе царствие, будешь тамо государем, яко Владимир на Киеве, либо не сделаешь, так я тогда и тебя в сыру землю загоню, и коня твоего доброго, и всех друзей-товарищей твоих!

Отвечал ему старшина богатырский изрядною оплеухой да доброй затрещиной. Змий превеликий отлетел от него за окоём, не являл себя более.

Наутрее восстала ото сна дружина богатырская, да прискакала под город под Цареград, церковными маковками златоблещущий. А у моря агарянское войско стоит и со христьянским войском бьется смертно, никто одолеть не может. Посередь полков агарянских стоит чудище с булавою в пуд весом, всюду железом зернёною. А сам-то зол сын бесерменен в доспехе кованом на шесть пудов. А голова-то его в шеломе богатом, всюду камением чудным отделанном. А борода-то его густая, черная – до пояса!

Похваляется чудище:

– Вот уж тридцать и три воинника христьянских я в сыру землю уложил. И скоро всю рать цареградскую тако ж
похороню!

Выходит против него старой богатырь русской. Отбирает
булаву тяжелую, да ломает её яко тростиночку. А потом берет рукою-шуйцею за бороду чудище бесерменское, да за ногу берет рукою-десницею, поднимает над землёю высоко и говорит таковы слова:

– Рано хвалишься, чудище беспощадное, детище бесовское!

И уронил агарянского поединщика на камень. И разбился о камень шелом крепкой, и развалился доспех шестипудовой, а от самого бесерменина душа отлетела. Скончевал свой век Тугарин Тулубеевич.

Устрашилось тогда полчище агарянское, побежало ко лодиям и лодочкам, да уплыло от Цареграда во сине море. Христьянский же государь цареградский удоволил богатырей русских красным золотом, да чистым серебром, да мёдом хмельным на пиру-братчине.

Поехала дружина богатырская домой, ко русскому граду ко Киеву.

Явился богатырю старому Змий по ночной поре да в
месте пустынном, безлюдном. Говорит ему, искушает:

– Разозлил ты меня, богатырь русской! Изгубить хочу тебя. Но если примешь веру Моаметову, оставлю тебя жить.

Молча хмурится старой богатырь русской.

Не отстает от него Змий:

– И коня твоего доброго вконец истреблю!

Молча сердится богатырь русской.

На третий раз грозит ему Змий:

– Не оставлю тебе, так и знай, ни единого друга-товарища! Все вкруг тебя лягут. Но коли пожелаешь ты от вечного сна поднять их, кликни меня. Како сделать то, мне ведомо.

Отвечал ему богатырь русской каблучищем сапожка-то богатырского. С одного удара загнал он змия превеликого за холмы-горы.

Наутрее причалило ко берегу, где ночевала дружина русская, всё воинство бесерменское на лодиях, как один человек. И с ними царь-салтан, местью распаляемый.

Говорил он богатырям русским:

– Эй, пришла ваша смертушка! Лежать тут вашим
косточкам неприбранно, псам и вранам на ядь!

Отвечал ему старой богатырь таковы слова:

– Рано хвалишься, злодей неистовый! Еще посмотрим, кто на чьих косточках встанет.

Стала биться с агарянами дружинушка богатырская. И брал един богатырь за себя по сту вражеских воинников. А старой богатырь брал их несчитанно. Легло войско агарянское, как один человек. И царь-салтан бесерменской с полчищем своим лег. Но погибла и вся дружинушка русская. А с нею сгинул и добрый конь богатыря старого.

Возопил тогда старшина богатырской к небу:

– Помоги мне, Господи! Велик мне соблазн поставить дружинушку на ноги! Трудно мне обороть его. То лежат всё мои друзья-товарищи, как оставить мне их тут, во чужой земле?

И явился ему ангел светлой со словом Божиим:

– Не кручинься великой кручиною! Ископай могилу великую на сорок человек, да положи туда всю дружинушку. А сам вступи на лодию, да плыви на Белоозеро, во обитель тихую, тамо будет тебе спокой и мир.

Послушался ангела старой богатырь. Ископал могилу великую, положил туда сорок русских богатырей, всё
своих друзей да товарищей. Помолился об них Господу. Спалил корабли агарянские, но забрал себе одну лодийку невеликую.

Поплыл на той лодии богатырь по морям, по рекам. Напрягал весла без устали, да печалился о своих друзьях-товарищах.

Вся Русь старого богатыря видит. Вся Русь с берегов ему кланяется. Вся Русь о нем песни поет. Да он просит:

– Не пойте вы песни богатырские! А молитесь лучше о дружинушке русской, о друзьях моих, о товарищах!

Тако и плывет богатырь старой на лодии своей. А впереди, по-над Белым озером, уже и обитель честная видна. Сквозь туман густой звон её колокольный над водами разливается и к душе богатырской тянется.

Вдруг видит богатырь старой: над его головушкой летит стая лебединая. Распластали птицы-лебеди крылья белые свои, да и как будто зовут его к себе: полетай с нами, братом будешь нам названным! Лети с нами во тёплую землю полуденную, ко Царьграду славному, там поживём!

И чует старой богатырь: то не лебеди, то его друзья-товарищи птицами обратились. Души их кричат ему, зовут его.

Бросил богатырь весла. Полились слёзы из очей его ясных. И терзаньем полна душа его: как не спасти друзей-товарищей? Вот же они, рядышком, кричат-зовут его!

Ох, богатырю подумалось, где моя волюшка? Против любви своей к друзьям-товарищам поступить – мочи нет. Да и против Бога пойти тож мочи нет. Разрываюся, погибель моя настает! Откуда искать мне помочи? Яко несмысленный младенец умом ослаб, а душою упал низко и сам судьбы своей повернуть не могу.

И тут взбурлилось озеро Белое, разыгралось волнами, ветрами обвилось. И полетела богатырская лодия по водам без паруса и без вёсел. Поднялась на гребнях пенных, и всякая рыба под нею плескалась, и всякая птица над нею летела.

Выбросило лодию на берег, во травы, разломало о твердь в мелкую щепу и в досочки.

Поднимается старой богатырь из щепы да из досочек, сам жив-целехонек. И встречает его на берегу дружина иная, не среброкольчужная, но чернорясная. Выходит вперед братии настоятель седовласый, древний, в колени брадатый.

– Давно ждем тебя, богатырушка, заждались-истомились. Вот дом твой новый, вот жизнь твоя новая, вот берег твой последний. Явился ты туда, куда тебе и следовало.

И поклонился им богатырь.

Тут и конец сказу о нём.