Наталья Моловцева

Виталя  плюс  Лора

 

Про свою первую кражу он рассказывал так: зашел в ближний к их дому маркет, пошел вдоль рядов с продуктами; народу утром, в выходной день, было мало, он неторопливо изучал продуктовые полки, и когда увидел на них пачки доширака, понял, что это то, что ему нужно. Мамка после того, как отец ушел из дома, готовить совсем перестала, пребывая в прострации, а жрать хотелось. И что может быть лучше готовенького блюда – пачки доширака? Он и взял одну – всего одну, не жадничая и понимая, что с одной будет легче прошмыгнуть мимо кассирши. Вон она – сидит, прижав ухо к телефону, вся там, в разговоре, может, тоже жалуясь кому-то, что муж, подлец, как ушел вчера, так и пропал, а она...

Она даже не посмотрела в его сторону, когда он с независимым видом проходил мимо, заложив руки в карманы штанов. В одном из них была заветная пачка...

Ну, а на улице, от магазина чуть отойдя, он вытащил эту пачку из кармана, надорвал упаковку и впился в брикет зубами. Глупости, что надо заливать его горячей водой – сухой он еще вкуснее, еще аппетитнее. А когда чувство голода притупилось, в его голову впервые пришла эта мысль: а ведь можно исхитриться, приспособиться жить так, чтобы всегда брать готовенькое, и этим готовеньким наслаждаться...

Тогда он еще не знал, что мысль эта станет у него любимой, засядет в голову так, что избавиться от нее окажется невозможно. Он так и будет жить с ней. Научился просачиваться мимо кассирш не только с дошираком, но и с маленькой булочкой, нарезкой колбасы... Но самое интересное началось потом, когда он домучил, наконец, школу и из худенького подростка превратился в крепенького паренька с густой шевелюрой волос, веселыми, пожалуй, чуть нагловатыми глазами и руками, умеющими ласкать женщин. Тогда он понял, что магазины – это мелочь, к тому же сопряженная с риском, и совсем другое дело, когда тебе все, что надо, отдают добровольно и даже с радостью...

 

Судьба столкнула их в тот день, когда Лариса добровольно и даже с радостью решила отдать саму жизнь. Жизнь стала ей не под силу. Выходила замуж, купившись на красоту и обещания, которые тогда, в ранней и неопытной молодости, казались залогом счастья, а получила... одинокие вечера, возвращения мужа на рассвете, сочувственные, а то откровенно насмешливые взгляды соседок. Мужу нельзя было сказать даже самого робкого, скорее просящего, чем упрекающего, слова, иначе – синяк под глаз, а то и головой об стенку: «Молчи, дура. Кто ты такая, чтобы мне указывать?..» Зато сам указывал охотно. Заставил уйти с работы – «Дома дел мало?», и скоро она превратилась едва ли не в рабыню. Возвращаться к матери не хотелось, – кто знает, какого «отчима» обнаружишь здесь в очередной раз...

Вот она и шла к речке, надеясь, что уж она-то не обманет, заберет в свои светлые воды все ее отчаянье. Она уже сворачивала на тропинку, ведущую к мосту, когда дорогу ей преградил парень с густой шевелюрой и веселыми, прямо-таки отчаянными глазами. Она хотела уступить ему дорогу, шагнула влево – и он шагнул влево. Сделала шаг вправо – и он вправо. Так когда-то в детстве, в другой жизни, делали мальчишки, стараясь привлечь к себе девчоночье
внимание...

Если бы он тогда отошел в сторону и уступил ей дорогу.... Но он не отошел. И не уступил. Наоборот – подошел совсем близко, взял за плечи и сказал:

– Дурочка, ты чего задумала? И где глаза-то потеряла? А ну, пойдем-ка со мной. Мы их отыщем. Мы их вернем на место...

Дурочка – это было почему-то совсем необидно. Он повел ее куда-то, и она, словно сомнамбула, пошла, подчиняясь
велению сильной и твердой руки. Она не сопротивлялась, и когда он привел ее в какое-то жилище, уложил в постель, не торопясь, снял с нее одежду, всю-всю, от майки до трусиков, и принялся целовать – тоже всю, от макушки до пыльных пяточек. И все это тоже не торопясь, как бы делая обычное и привычное дело, но для нее-то это было так непривычно, так... Сон? – спросила она себя. – Мне снится, что меня целуют? Мало того – не называют дурой, а дурочка – да, это совсем другое, необидное, ласковое даже...

– Тебя как зовут-то?

– Лариса...

– Лариса. Лора, значит. Я буду звать тебя Лорой...

В школе она была Лариской-сосиской, потом – просто Лариской. Лорой ее никто никогда не звал, а это, оказывается, так красиво. Никогда ничего красивого в ее жизни до сих пор не было...

Она очнулась, как от наваждения, и отчаянно закричала:

– Заче-е-м?

Потом, много потом он спрашивал ее: прочему ты кричала это слово: зачем?

Она, уже ожившая, уже оттаявшая под его руками,
объясняла:

– Ну, не могла я поверить, что это возможно. Меня целуют, шепчут какие-то непривычные слова. Называют Лорой... Мне думалось, что это ненадолго – на секунды, на минуточки. А если так – то зачем?

Он смеялся и опять называл ее дурочкой. И говорил:

– Ну почему вы все такие закомплексованные? Пришибленные жизнью? Жизнь – она может и радовать. Ты убедилась, что может?

– Да, – неуверенно отвечала она.

– Вот, остается только увериться.

И он уверял ее в этом снова и снова...

 

Она осталась у него жить. Он приносил еду, шмотки; в какой-то момент ей стало стыдно, и она сказала: хватит сидеть у тебя на шее, пора устраиваться на работу. Ты сам-то где работаешь?

Он засмеялся, зацеловал... в общем, тогда ответа она не дождалась. А потом...

Потом услышала рассказ про первую кражу, и про вторую, и про сотую... Но самое горькое было не это. Самое горькое – когда приходил к матери и говорил: «Мам, дай тысчонку. Срочно»... Мама – сам рассказывал! – дрожащей рукой открывала комод (прятала пенсионные деньги среди белья), доставала купюру и в тысячный тоже раз просила: «Виталя, может, хватит? Может, пора на работу?» Сын смеялся, целовал в щечку и уходил к очередной подружке. Приносил ей бутылку шампанского и коробку конфет, а уходил с горстью золота, или тех же денег, только уже совсем в других количествах.

Она сначала думала, что он шутит, разыгрывает ее, потому что рассказывал-то об этом легко и весело, а когда, наконец, до нее дошло, что все это не выдумки и не шутки, вспомнила слова старой песни: зачем, зачем ты повстречался... зачем она тогда не дошла до моста...

Но потом забрезжила надежда. В тот вечер она с особым старанием приготовила ужин, надела новое платье («Господи-Господи, на какие, на чьи деньги купленое?!»), а когда отужинали и платье это упало на спинку кресла, сама, первая, обняла его крепко-крепко и прошептала:

– Виталя, у нас... будет ребеночек.

Она думала, что самые страшные признания от него уже услышала, что больше огорчить ее он не сможет. И вдруг...

– А у меня ребеночек уже есть. И довольно большенький. Наверно, уже и школу кончил.

– Как? Где? – по инерции спросила она.

– Да откуда я знаю. Меня его жизнь совсем не интересует. Со своей бы разобраться.

Вот за эти слова она и уцепилась... Очнувшись от шока, ухватилась за них, как за соломинку, повторяя про себя снова и снова: «Со своей бы разобраться...» Значит, он хочет сделать это – разобраться со своей жизнью? Значит, она его не устраивает, эта жизнь?..

Тогда почему же все идет, как прежде? Уходит-приходит, и она уже привычно живет в ожидании какой-нибудь неприят-
ности, если не катастрофы.

И она, катастрофа, не замедлила произойти. В каком-то из магазинов он что-то не сумел просчитать, и оказавшийся рядом полицейский схватил его за руку. Он по этой руке ударил, и началась схватка... В СИЗО ему поставили условие: или за решетку, или на СВО. Он рассказывал ей об этом, как всегда, спокойно и со смешками. А в заключение:

– Ну, за решеткой я уже побывал. Неинтересно. А вот СВО....

 

Через несколько дней она получила от него сообщение: «Ты, наверно, волнуешься, а зря, у меня все хорошо».

«Ага, хорошо, – глядя бессонными глазами в потолок, размышляла по ночам она. – У тебя все хорошо: и халявный доширак, и следующие за ним уже нешуточные «дошираки»... Про решетку она тоже его спросила. Ответил примерно так: «Ты знаешь, что такое «групповая ответственность»? Если групповуха – тогда всем сидеть долго. А если кто-то один все берет на себя...» – «И ты, конечно, взял?» – «А зачем усложнять жизнь всем сразу?»

«Вот он такой, – подумала она тогда. – И хочешь – принимай его таким, как есть, а не хочешь...»

Додумывать она не стала.

 

Дни тянулись в тягостном ожидании звонков или хотя бы сообщений. Она выучила и читала про себя молитвы – дома, на работе...

А потом он пришел в отпуск. На целых десять дней! Она металась от кухни к столу, стараясь получше накормить – ведь не с прогулки в ближний или дальний магазин вернулся. И не от очередной шмары... Металась, пока он не сказал:

– Да успокойся ты! Сядь.

И когда она села напротив, услышала то, что меньше всего ожидала услышать:

– Знаешь, мне там даже нравится. Ребята классные. А что стреляют – это только в тонусе держит. Чувствуешь, что живешь.

Он замолчал, а она, кажется, даже дышать перестала. И поэтому очень хорошо расслышала совсем уж неожиданные слова:

– И живешь, кажется, не напрасно.

Вот тут она не выдержала, выдавила со слезой:

– Живе-е-шь... Эту жизнь могут оборвать в любую минуту!

– Дурочка, так мы там для того и находимся, чтобы положить этому конец.

– А почему в отпуск... так скоро?

– Ну, отличился во время одной операции.

Она сжалась внутри себя, привычно ожидая какого-нибудь жуткого откровения, но он посмотрел на нее спокойно и даже чуть печально:

– Не напрягайся, все хорошо. Просто тебе знать об этом не надо. И вообще... не слишком ли мы заговорились?

Его глаза горели прежним огнем. И все было, как прежде... И хотелось, чтобы так было всегда...

 

Он познакомил ее, наконец, со своей матерью. Они как-то быстро сдружились, друг к другу почувствовав расположение. Теперь все было действительно хорошо. Совсем хорошо. Может быть, еще и потому, что она уже знала: даже проводив его снова ТУДА, она не останется одна. А пеленки-распашонки они будут готовить вместе с мамой Лидой...

 

При расставании она не особенно и плакала. Только обняла крепко и сказала:

– Может случиться так, что в другой раз мы будем встречать тебя втроем.

– Это я понял. Удивительно, но, кажется, теперь это меня радует...

Они даже целовались непривычно мало, просто стояли, обняв друг друга, и он тихонько гладил ее по голове...

 

Всего-то две недели и прошло, как опять раздался звонок. Его звонок, с его телефона. Вот только голос был другой, и она сразу насторожилась. А потом так же сразу все поняла и уже знала, что услышит.

– Надо было срочно доставить снаряды на передок. Извини – на передовую. Загрузили квадроциклы – и вперед. Виталя первый, он у нас всегда и везде был первый, я за ним, за мной другие ребята. Все шло нормально. Вдруг видим – за нами гонится дрон. Спрятаться негде – едем по ровному полю. Значит, надо сбивать. Сбили! Но секундой раньше он успел сбросить свой смертоносный груз. Бомбочка упала в стороне от колонны, но один из осколков достал нашего Витальку... Вы меня слышите, Лариса? Я приеду
на похороны. И еще о нем расскажу.

 

Она смотрела на гроб, покрытый трехцветном флагом, и думала:

– Там лежишь ты, Виталя? И ты не встанешь, не раскинешь руки, не обнимешь меня?

Говорились речи, и получалось, что Виталя погиб как герой. К концу траурной церемонии ей стало понятно: не встанет, не обнимет...

На поминках они сидели рядом: она и Виталин однополчанин, тот, что звонил. Она молчала, теребя в руках платочек. А военный рассказывал:

– Я подбежал, когда он был еще жив. Толстого читали? Войну и мир? Вот – он, как Болконский, смотрел в небо. Слышу – говорит: «Вот я и расплатился. За все сразу». Что он имел в виду? Вы, наверное, знаете, что значат эти слова?

– Знаю, – не сразу, после вздоха, ответила она.

– А знаете, что означает имя Виталий? Это значит – полный жизненных сил. Я, как филолог, сразу происхождением его имени заинтересовался. Он же действительно был переполнен жизнью, и ничего не боялся. Наверное, поэтому в голову не приходило, что такую жизнь можно оборвать.

– Филолог... А как там оказались?

– У меня отец в Отечественную воевал. Может, поэтому так болезненно воспринимал все, что произошло со страной в последнее время. Умирая, сказал: «Не профукайте Родину, сынок».

– А Виталя... что-то еще он успел сказать?

Гость помолчал, как бы давая понять, что с ходу такие вещи не говорятся, что к ним надо подготовиться. Потом произнес:

– Последние его слова были: «Ты примешь меня такого, Господи?»

Ну вот.... А она думала, ему больше нечем ее удивить...

 

Да, пеленки-распашонки они готовили вместе с мамой Лидой. Разговаривали немного, но однажды Лоре («Лора... никто никогда больше так меня не назовет...») захотелось сказать:

– Читала недавно книжку. Писатель там пишет про одну старую акушерку. Она утверждала, что почти всегда можно отличить младенца, рожденного по любви, от младенца нежеланного. И еще говорила, что, якобы, лишь за счет таких детей люди, все человечество становится умнее и милосерд-
нее. Вы согласны?

Мама Лида так долго молчала, что Лариса уж и перестала ждать ответа. Наконец она произнесла:

– Выходит, успел. Все-таки успел сделать главное...

 

 

 

Олисава Тугова

В прах возвратишься

Памяти Никиты

 

* * *

Ступени уходили вниз, в темноту полуподвального помещения.

– Цок-цок-цокольный этаж, – смеялись два зумера. Оба в черных балахонах толстовок, в широких спортивках и белых кроссовках. И не понять сразу, кто из них юноша, кто девушка. Они сидели перед лестницей на бетонной тумбе, задирали головы, выпуская дым в яркое апрельское небо, – и тогда становилось видно из-под капюшонов светлые длинные пряди одной и рыжую медь другого.

– Ребят, не дымите на нас, пожалуйста, – ладный военный в мультикаме старался быть вежливым. На его плече горел шеврон со Спасом. Второй рукой он бережно обнимал прижавшуюся к нему женщину в нарядном весеннем платье. Она отворачивалась от дыма и покачивалась на тонких каблучках. Зумеры снова чему-то засмеялись. Вдалеке что-то бахнуло. В синеве неба нарисовался ломаный белый след, потом ещё один. Женщина нервно затеребила обручальное колечко, военный крепче прижал ее к себе, повернулся, закрывая собой от всего на свете. Мимо, вниз по лестнице, пробежал сотрудник офиса, стал торопливо отпирать железную дверь:

– Вам квартиру снять? Проходите, проходите...

Парень-зумер махнул рукой, пропуская вперед военного с женой, который подхватил ремень увесистой сумки и поддержал начавшую поспешно спускаться жену.

– Нам бы квартиру, на сутки. Вот только с автобуса, приехала ко мне... – было понятно, что говоривший не сдерживает радостную улыбку.

Следующими в темноту, прямо на ступени, с бетонной тумбы спрыгнули зумеры.

– Эту, про которую списывались, вот, сняли только что. Могу предложить на Челюскинцев. Недалеко отсюда, пешком можно дойти. Вода уже набрана, в коридоре, в баллонах. По графику завтра после четырех дадут. Кондиционер есть...

Расплачиваясь, парень вытащил из кармана сложенную пополам пачку, отсчитал несколько купюр. Девушка тоже протянула смятые деньги. Военный с женой поскорее вышли на улицу, долго не могли сориентироваться в бьющем в глаза яростном свете, который отражался от табличек на домах с названиями улиц через «i». Поэтому зумеры им встретились снова. Теперь они шли без капюшонов и у обоих были совершенно детские лица, курносые, с крапинками веснушек. Зумеры держались за руки и уверенно топали куда-то мимо цветущих деревьев. Даже в уличном шуме было слышно, как они матерятся и хохочут. И военному страстно, до зубовного скрежета, вдруг захотелось поцеловать жену.

 

* * *

После обеда дед привычно вышел из темного подъезда во двор, залитый солнцем. Поднял голову, послушал небо. Тишина. Только в клумбе, между зацветающих тюльпанов, возилась бабка Маня, высаживала ещё какие-то цветы. Розы что ли. Нипочем бы не стал спускаться по треклятой лестнице, если бы не дочка, знай, гонит: «Гуляй, старый, не путайся мне тут под ногами, надоел». Поплелся, подволакивая ногу, в беседку под вишней. С неудовольствием поглядывая, что она занята. Какие-то малолетки там пили. Парень с девкой, кажись. Ишь, бутылок-то уже сколько... Две, три, четыре...

– Здорово, молодежь. Не рановато ли начали?

Ишь, лыбятся, не местные какие-то, местных-то дед всех знал.

– Откуда вы?

– Да мы так, переночуем и уедем завтра.

– У нас в доме теперь много квартир сдается, раньше-то понятно было, кто, чего, с кем. А сейчас не разберешь. То одни, то другие, – дед присел на скрипучую скамейку беседки, достал старую, разбухшую колоду карт, – что, молодежь, может, в картишки перекинемся? Мань, а Мань, давай тоже с нами, а?

– Отстань, старый дурак, мне дел всех не переделать. Отыскал компанию себе по уму и радуйся. Бутылки мне только тут не оставляйте, – бабка с силой воткнула в землю лопату, оперлась на нее и прищурилась на солнце.

– Мы уберем, баб Мань, не ругайся – пообещал рыжий мальчишка, хлебнул из горлышка, глянул на циферблат тяжелых командирских часов, – сдавай, дед.

Все вздрогнули, когда хлопнула тяжелая дверь подъезда. Через двор пошла нарядная, аккуратная бабуля с завитыми седыми локонами из-под алого берета. В ее красных сапогах отражалось солнце.

– Зинка, ты куда это? – окликнул ее дед.

Она повернулась, разглядела в беседке деда. Шевельнулись губы, ровно подведенные яркой помадой:

– На маникюр!

И поплыла дальше, как самый глянцевый тюльпан из клумбы бабки Мани. Дед не нашел, что ответить, закрылся картами:

– Какие козыри-то, ёшкин кот?!

В беседку подсела бабка Маня:

– Вот вертихвостка! На маникюр она пошла! У ней Бориса уже семь лет, как нет, со свету она его сжила со своими маникюрами-модами-прическами. Выбрал бы тогда меня, небось, жив был до сих пор. А так она вечно транжирила. Ни готовить никогда не умела, ни шить, ни вязать, не могла даже накидушку на диван связать или салфетку на комод, всё только покупное. Сыном не занималась, рос у ней, как трава. Только чтобы Борька на море её возил каждое лето. Чтобы платье новое, чтобы туфли. Да телевизор цветной. Тьфу!

– Да ладно, Мань. Санька-то, сын у ней, говорят, погиб. Только пока не нашли его, – дед свел кустистые брови.

– У нас много, чего говорят, но если и правда, так тем более! Какой ей маникюр теперь! Не ко времени это всё! Вон, даже эти вот пониают, а они ж из телефонов не вылазят, у них мозгов ведь как у рыбки... Эх... – бабка Маня глянула, как девчонка-малолетка прячет обгрызенные грязные ногти в рукавах толстовки, с трудом поднялась и поковыляла к своей клумбе.

Тут только дед заметил, что под скамейкой устроилась черная беременная собака с уставшими глазами, она умильно водила мордой, принюхиваясь то к одному, то к другому.

– Жулька, Жулька... – дед почесал ее за ухом, она блаженно закрыла глаза.

– У нее клещ под самым глазом, – рыжий мальчишка, наклонился, одной рукой придержал псину за голову, второй точным движением дернул клеща, вытер руку о штаны и будто бы между делом сунул в карман «лишнюю» карту.

– Как звать-то вас? – дед похлопал взвизгнувшую Жульку по спине.

– Романтик, – ответил мальчишка

– Принцесса, – девчонка тоже погладила собаку.

– Вот, даже имена свои нормальные позабыли... Одни эти... Как их... Никнеймы из интернета остались. Не покрою. Беру, – дед сгреб все карты со стола. Малолетки разобрали оставшиеся карты из колоды. Дед продолжил про Жульку:

– Она знаете как мороженое любит, чуть увидит кого с мороженым, так сразу бежит просить. И лапу даст и всё, что хочешь...

– У меня дома пёс был. Гоша. Пушистый такой, как болонка. Белый. Я его щенком взял. Когда пришел щенка выбирать, то смотрю, одни рыжие. А мне хозяйка говорит, что один белый был, но делся куда-то. Он под крыльцо спрятался. Я его там нашел и себе забрал. Он мне мокрым носом подмышку тыкался, пока я его нёс. Хороший был пёс, любил меня. Его и травили и всё. А он жил, не сдох. В армию меня провожал... – рассказывал мальчишка

– А травили почему? – спросил дед.

– Да фиг знает. Соседи. Он лаял постоянно, бесил их. И они с матерью ругались, собак наших травили. Большие умирали, а Гоша жил.

– Я тоже мороженое люблю, – сказала девчонка, – сходим, купим?

– Давай, – согласился Романтик, – всё. Туз. Король. Забирай дед, на погоны. Ты проиграл. Пойдем.

– И точно. Проиграл. Давно не проигрывал, – удивился дед. – Приходите вечером. Ещё сыграем.

– Ладно, – малолетки со звоном сгребли пустые бутылки и пошли. – Мы до Ботанического сада ещё доедем, там, говорят, сакура цветет.

Снова ржут. Точно мозгов, как у рыбки. Какая им ещё сакура...

 

Когда они возвращались, всё вокруг казалось карамельным. Цветущие вишни были будто бы нарисованы карамелью на теплом небе. Карамельное солнце красило всё вокруг в свой цвет. Принцесса кусала крем-брюле в стаканчике. У нее и у Романтика волосы теперь были одного цвета – карамельного.

Деда в беседке не было. Да и беседки не было. Была воронка. У подъезда собрались люди. «Домой возвращалась. А тут вот. Не успела. Не дошла два шага. И осколком. Полголовы снесло». На клумбе, приминая тюльпаны, лежало тело человека, уже заботливо укрытое вязаным домашним покрывалом. Из-под покрывала было видно старческую руку с ярко-красным, свежим маникюром. Бабка Маня подошла к Принцессе, взглянула на нее светлыми, почти прозрачными глазами и пожаловалась нараспев:

– Ой, милаиииии, чё ж делать-то? У нее же теперь лица нету. Совсем нету. Как срезало. Как же она, голубушка, на Бога там теперь смотреть будет?

Принцесса промолчала. Прошла мимо и скрылась в подъезде.

 

* * *

Утреннее масляное солнце лилось в окно, но не доставало до дивана в самом дальнем, тёмном углу. Там, подложив под спины все подушки, полусидели Принцесса с Романтиком. Так и спали сидя, потому что, если лечь, то будет давить на контуженные уши, будто бы ныряешь на огромную глубину, которая корежит, разрывает, сминает – и тогда невозможно дышать, невозможно быть, ничего невозможно. Их одежда валялась черными комками по всему полу. И от этого восточный узор на мягком ковре был будто бы в сквозных, зияющих ранах.

– Тебе снова снились собаки? – спросил Романтик.

Принцесса кивнула, откинула одеяло, встала, покачиваясь, подошла к столу, взяла кружку и тут же уронила... Кружка не разбилась, но Принцесса села на пол, а потом и легла на ковер, в прямоугольник солнечного света. Романтик подошел и лег рядом, их разделяла тень оконной рамы, а белые тела, казалось, сияли изнутри, отражая свет. За окном покачивались цветущие ветки вишни, на стекло была наклеена тюль и ее ажурная сеть едва уловимо накрывала сияющие тела, будто защищая их. Уши заложило, показалось, что оба тонут в горячем свете, но ковер был теплым, а пол – твердым и ровным, в отличие от влажной, не просушенной постели.

 

Романтика в подразделении шутливо называли то сыном полка, то собачьим батькой. Куда бы он ни шел, за ним всегда ковыляли щенки – он их находил, подбирал, выхаживал, кормил, давал им смешные имена: Капибар, Малышка, Тюлень, Рыжик, Бося. В располаге всегда можно было понять, где место собачьего батьки – когда он спал, то весь обкладывался собаками, они успокаивали и согревали его, истосковавшегося за два года войны по человеческому теплу. Когда в подразделении появилась Принцесса, его нарекли Романтиком, их сразу поставили в пару, как самое слабое и уязвимое звено. А они неожиданно стали результативным и отмороженным расчетом БПЛА – хладнокровным, рисковым и безжалостным. Романтик приехал на СВО мстить за гибель двух старших братьев. О прошлой жизни неразговорчивой Принцессы знал только командир, она, как и Романтик была с «большой земли». Люди ее ни о чем не расспрашивали, а собаки приняли за свою. Собак в располаге водилось множество – они, брошенные прежними хозяевами, прибивались к человеческому жилью, к кухне, к теплу. Но однажды с проверкой приехал какой-то чин. Романтика вызвали к командиру сразу после ночного наряда.

Он вернулся бледный, лохматый и какой-то оскаленный. Потрепал по голове вилявшего хвостом Босю и рухнул на свой топчан.

– Пойдем пожрем? – предложила Принцесса. Но Романтик замычал так, будто у него болел зуб.

– Он приказал всех перестрелять. Кто-то из местных пожаловался, что на них наши собаки нападают.

– А что ещё сказал?

– Что собаки нас демаскируют. Сказал, перестреляй или всех вас в штурма отправлю.

– Хреново, – Принцесса села рядом, положила ладонь на спину напарника и поняла, что он плачет. Без слез, без всхлипов. Просто подрагивает всем телом. Бося лег и положил морду на вытянутые лапы, рядом примостились Малышка и Рыжик.

– Я сам, один в штурма уйду. Приказ. Приказ же, – мычал Романтик и кусал куртку, заменявшую ему подушку.

Принцесса встала и ушла. Ее не было долго. Вернулась она с «калашом» на плече.

– Ладно. Пошли. Приказ, – сказала только и позвала тихонько – Бося-Бося-Бося...

Каждую собаку она называла по имени. И они вышли за ней во двор, затем – на улицу. Где-то вдалеке работала наша арта, изредка прилетали и укроповские «подарки» сто пятьдесят пятого калибра. Принцесса подумала, что было бы неплохо, если бы сейчас прилетело сюда, но не прилетало. Она повернулась к собакам:

– Брысь! Прочь! Вон пошли! – сорвалась на визг и некоторые из них затрусили прочь. Бося внимательно смотрел ей в глаза.

Принцесса щелкнула затвором и одиночным выстрелила ему в лоб. Песок впитал не все тёмные брызги. Принцесса переключилась на очередь и полоснула створ улицы веером, по глазам, по лапам, по спинам. Заскулили, залаяли, упали, побежали. Точек ведения огня было две. Чуть поодаль стоял
с «калашом» Романтик.

В располаге Принцесса упала на колени перед собачьими мисками, стоящими в углу, и разрыдалась в голос. Романтик забрал у нее оружие. Она рыдала так, будто старалась выплакать все годы войны – и не могла. Потом вдруг замолчала. Вытерла рукавом слезы. Деловито собрала с пола миски и вынесла их во двор.

– Надо прибрать там... Их... – сказала тихо-тихо, но Романтик услышал, пошел следом.

Бося был тяжелый. Принцесса несла его за передние лапы, а Романтик за задние. Позвоночник мертво колыхался из стороны в сторону. В яму с отходами они положили Босю осторожно, будто ему ещё могло быть больно. Пузатый Рыжик был ещё теплым, но тоже очень тяжелым. Принцесса несла его сама, обняв двумя руками, запоминая тяжесть его тела навсегда. Они ходили к яме снова и снова и каждый раз не хотели возвращаться обратно на улицу. Те, кто смог убежать, не пришли назад. Романтик обнял Принцессу дрожащими руками, пахнущими кровью, и они сидели так долго-долго. Никто к ним не подходил.

 

В оранжерею Ботанического сада Принцессу с Романтиком вчера не пустили. Надо было записываться на экскурсию заранее. Поэтому они просто заплатили по сто рублей за вход, чтобы погулять по территории. Дорожки сада были пусты, по бокам качали тяжелыми головами красные тюльпаны, по газону расплескались волны первоцветов.

– Это сакура? – спросила Принцесса, показала на небольшой, вытянутый вверх, пучок тонких прутиков, усыпанных розовыми цветами. Романтик не знал, он тоже никогда раньше не видел сакуру. В японской беседке какой-то бородач поставил на деревянные перила крошечную пиалу из тонкого фарфора, налил в нее зеленого чая и щёлкал затвором большого зеркального фотоаппарата. Принцесса и Романтик попадали в кадр и бородач морщился. Капли солнца на глади зелёного чая колыхнулись – прилетело куда-то неподалеку.

– Это сакура, – подтвердил бородач, подхватил пиалу, одним глотком выпил остывший чай и сбежал по ступенькам беседки, – идти пора. Что-то сегодня близко кладут.

Они зашли в беседку. По деревянному полу, усыпанному лепестками, скользили солнечные пятна. Принцесса села на скамейку, Романтик лёг и положил голову ей на колени, солнечные пятна слепили и он закрыл глаза. Пахло землёй, влажным деревом, цветами. Воздух казался плотным и сладким. Стало спокойно и тихо, будто бы они пришли в самое безопасное место на земле, где ни с кем никогда не случится ничего плохого, будто бы они вечные, любимые и любящие. Принцесса улыбалась и смотрела на сакуру, Романтик дремал.

 

* * *

Ковер был почти горячим. Тела Принцессы и Романтика по-прежнему светились отраженным солнечным светом. На Петровке и в Киевском районе шумно. Иногда дрожали стекла и здесь.

– Иногда я молюсь не только о скорой и безболезненной смерти, но и о том, чтобы нас закошмарило вместе с тобой. Разом. Хорошо бы было. Вот сейчас бы, сюда бы прилетело, да? – шептала Принцесса. Она не помнила слов ни одной молитвы. «Святый Боже, святый Крепкий, святый Бессмертный, помилуй нас», – только и пришло на ум, когда они попали как-то под работу вражеской арты. Поэтому теперь она придумывала слова сама.

– Хорошо бы, да, – соглашался Романтик и молился вместе с ней. Он не мог представить, что ее красивое тело разорвет горячее, безжалостное железо, переломает кости, разорвет мышцы и артерии – это тело перестанет дышать, перестанет быть, станет куском мертвой плоти – и исчезнет навсегда. Романтик гладил её волосы, её пальцы, её мягкий, беззащитный живот, – Пожалуйста, Господи! Пускай мы вместе, сразу. Чтобы не видеть. Не чувствовать. Не знать.

– Нам пора уже, – тихо выдохнула Принцесса.

– Я не хочу туда снова. Я живой. Я жить хочу, – он не хотел, чтобы она это услышала. И очень хотел.

Она мягко вынула свою руку из его руки, встала, взяла с тумбочки два перепутавшихся цепочками «смертника», медленно-медленно распутала, подала Романтику его жетон и стала застегивать неподатливую застежку своей цепочки. Цепочка холодила шею. Принцесса собирала с пола свои вещи, одевалась. Становилась смертной и жесткой.

 

 

Алина Осокина

Люблю навсегда

 

Арина открыла коробку с ёлочными игрушками и стала один за другим бережно вытягивать разноцветные шары. Крючки цеплялись друг за друга, за гирлянды. Сколько раз Арина говорила Максиму, что гирлянды нужно складывать отдельно. Максим... Стоило только вспомнить о нем, как мелкая судорога пронзила ее тело. И уже стало не важно, как были сложены игрушки. Механически Арина доставала шары и складывала рядами на пол, все больше погружаясь в свои мысли.

Всего лишь год назад Максим сидел рядом и терпеливо распутывал гирлянды, которые сам же небрежно затолкал в коробку после прошлого Нового года. Кажется, они тогда поссорились из-за этих гирлянд, Арина страшно рассердилась на мужа и ушла на кухню. Когда спустя полчаса она остыла и вернулась в комнату, ее ждала нарядная, переливаю-
щаяся огнями ель. И сразу же все обиды показались такими ничтожными, что Арина виновато обняла мужа. Максим прижал ее к себе и нежно поцеловал в макушку.

Теперь Арина одна разбирала коробку. И как бы она ни хотела снова спрятаться в объятиях мужа, сделать это было невозможно. По крайней мере пока.

Когда зажглись гирлянды и ёлочные игрушки засияли яркими красками, Арина убрала коробку в шкаф и подошла к окну. На улице белели наметенные за ночь сугробы. Дворники привычно шаркали лопатами, освобождая тротуары от снежных заносов. Скоро проснется детвора и побежит покорять снежные вершины, мир погрузится в ежегодную предновогоднюю суету, и никому, кроме Арины, не будет дела, что Максим будет встречать этот праздник вдали от дома.

Она перевела взгляд на притаившуюся в углу подоконника вазу с засохшими розами. Белые бутоны навсегда застыли в своей первозданной красоте. На глазах Арины выступили слезы.

Месяц назад в квартире Арины раздался звонок. Она удивилась нежданному гостю и поспешила открыть дверь. На пороге с букетом белых роз переминался с ноги на ногу молодой человек в военной форме.

– Вы Арина? – спросил он и, получив утвердительный ответ, сунул ей букет. – Это от Максима.

– Как он? Вы с ним вместе служите? Может быть, зайдете? – сыпала вопросами Арина.

– У него все хорошо, – буркнул в ответ парень и поспешил по лестнице вниз.

– Может быть, ему что-то нужно. Подождите! – кричала Арина, перегнувшись через перила.

– Ничего не нужно. Все хорошо, – донесся до нее
ответ.

Арина бросилась к окну, чтобы хоть взглядом проводить парня, но тот уже скрылся из вида.

Она вернулась в квартиру, набрала воду и поставила цветы в вазу. Сомнений не было. Розы действительно прислал Максим. Так повелось с первого свидания, когда Максим подарил ей букет белых роз. Арина, вдохнув сладкий аромат, сказала, что это ее любимые цветы. С тех пор Максим дарил только их. Арина снова вдохнула цветочный аромат, запах был тем же, что первый раз.

День за днем розы теряли вид, рискуя скоро засохнуть. Арина решила во что бы то ни стало сохранить букет. Она придумала, что пока букет стоит на подоконнике, то и Максим будет жить. Благодаря цветам она чувствовала его за сотни тысяч километров.

 

Когда объявили мобилизацию, Максим несколько дней ходил нахмурившись. Арина не решалась заговорить с ним об этом, боялась услышать очевидный ответ. Ожидание росло в ней, как опухоль, и давило своей неизбежностью. Арина догадывалась, что Максим все для себя давно решил и тянет только, чтобы подобрать нужные слова для нее. Наконец, за ужином он выдавил из себя короткое:

– Завтра на контракт ухожу. Собери мне, что нужно.

Арине хотелось закричать, но она только пискнула
слабое:

– Ты... – и разрыдалась.

Максим отставил в сторону тарелку и, несмотря на слезы жены, продолжал:

– Я не могу иначе. Ты это пойми, пожалуйста.

Арина мотала головой и затыкала уши, отказываясь верить тому, что говорил Максим. Тогда он встал из-за стола и отправился в комнату собирать вещи.

Когда слезы закончились, Арина на ощупь побрела в ванную приводить себя в порядок. Она смотрела в зеркало на себя зареванную, опухшую и несчастную. Ей так было жалко себя, именно себя, а не Максима. Себя она оплакивала и хоронила. Больно и стыдно стало от таких мыслей. Арина набрала полные ладони холодной воды и выплеснула ее на лицо. Проделав эту нехитрую процедуру несколько раз, она вытерла лицо полотенцем и направилась в комнату. Не проронив ни звука, она присоединилась к Максиму и стала помогать ему собираться. Молча провели остаток вечера и ночь, каждый барахтаясь в своем потоке мыслей.

Утром возле военкомата они, держась за руки, стояли напротив друг друга, как застывшие в гипсе статуи. Арина внимательно скользила взглядом по лицу Максима, пытаясь запомнить давно знакомые черты лица. Она никогда не думала, что слова произносить так трудно. Она не знала, что обычно говорят на прощание. Всякие банальности типа «люблю тебя» или «буду ждать» говорить не хотелось. Конечно любит, конечно будет ждать. Максим это и так прекрасно знал, иначе бы не улыбался, неподвижно глядя в ее глаза. Потом Арина будет корить себя, что так глупо простилась с мужем, не нашла нужных слов любви и веры.

Они простились, все же обронив пару дежурных фраз вроде «береги себя», «не скучай». Максим отправлялся в неизвестном ей направлении, а Арина оставалась в осеннем промозглом городе совершенно одна. Она стояла возле военкомата, еще в глубине души надеясь, что Максим передумает и вернется. Она стояла час, пока к ней не подошла маленькая, курносая девушка.

– А вы тоже своего провожали? – дрожащим голосом спросила она.

– Куда? – рассеянно спросила Арина, с трудом возвращаясь к реальности. – Ах, да. Провожала.

– А вашему тоже повестка пришла?

– Нет, мой сам.

– А вы не знаете, их всех вместе отправят?

Арина пожала плечами.

– А давайте обменяемся телефонами, будем созваниваться, новостями обмениваться. Вместе же легче ждать. Меня Алёна, кстати, зовут.

Арина записала ее номер телефона и пообещала звонить.

Сперва она вздрагивала от любого звонка, особенно боялась неизвестных номеров. Почему-то ей казалось, что хороших новостей от Максима ждать больше не следует. Со временем страх обмяк, но засел так плотно, что ничем его было не выковырять.

Максим звонил изредка, говорил, что все у него хорошо, спрашивал, как она. Арина тоже отвечала, что у нее все хорошо, хотя хотелось кричать, как сильно она его любит и ждет. Так кричать, чтобы он услышал и без телефона. Иногда с незнакомых номеров приходили сообщения. Арина не знала, писал их Максим или просил кого-то. В голову лезли всякие глупости, что Максим ранен или же его вовсе нет, а ее обманом убеждают, что все нормально. Но через время в трубке, несмотря на помехи, снова звучал спокойный голос Максима. И Арина снова верила, что у него все хорошо.

Звонила Алёна. Иногда просто болтали, как старые подружки. Алёна интересовалась, как там дела у Максима и вообще. По её тревожному голосу Арина понимала, что муж Алёны не выходит на связь. Тогда Арина, как мантры, повторяла слова Максима, пытаясь успокоить девушку. В этот момент ей казалось, что ее собственный страх уменьшается, становится еле ощутимым.

Через два месяца Алёна позвонила, захлебываясь слезами. С трудом Арина сумела добиться от нее, что же случилось. Оказалось, что муж Алёны погиб в первом же бою. Арина не знала, что ей ответить, как утешить. Кажется, таких слов не смогли придумать за многие века. Страх ее снова зашевелился и начал расти пуще прежнего.

За неделю до Нового года от Максима пришло короткое сообщение: «Люблю навсегда». Арина смотрела на экран телефона и понимала, что именно эти два слова должна была сказать Максиму тогда у военкомата. Ей было нестерпимо стыдно за ту истерику, которую она закатила, за то, что не сказала, что любит навсегда.

 

Арина отошла от окна. Пытаясь отвлечься от накативших воспоминаний, она занялась домашними делами, как вдруг раздался телефонный звонок. Незнакомый голос сообщил, что Максим погиб, выразил Арине соболезнования и стал что-то объяснять про похороны, но Арина уже ничего не слышала. Перед глазами было белым-бело. Сквозь пелену где-то вдалеке мелькали новогодние огоньки, на подоконнике медленно умирал букет роз, так и не сумевший отдать свои жизненные силы Максиму, а в голове Арины крутились всего два слова: «Люблю навсегда».

 

Полина Смородина

Блогер в балаклаве

 

Она не видела его никогда, только читала блог, который он вёл, находясь там – на линии боевого соприкосновения уже два года, с тех пор как его мобилизовали. Да он и не показывался никогда полностью – по самой веской причине их времени – лишь на заставке у него стояла фотография, где в прорези зелёной шапки была видна полоска его лица –
синие глаза, густые тёмные брови, кусочек носа. Иногда он записывал «кружочки», но тоже неизменно в «камуфляже», закрывавшем лицо. Дальше воображение дорисовывало само – овальный подбородок, высокие скулы и обветренные губы...

Посты он выкладывал редко – когда выпадало время, раз в несколько дней. О работе не писал – только то, что ее много и она требует сосредоточенности и решительности.
А чаще о каких-то бытовых вещах – о том, что поспать удаётся 3-4 часа, как пригождаются влажные салфетки или как к их убежищу прилетала гигантская сова. А еще размышлял о жизни – люди на гражданке возмущаются по мелочам, мало ценят то, что имеют, и не реализуют свои замыслы и мечты, хотя у них есть все возможности... Ее удивляло и то, что писал он вроде бы о тяжелых вещах, но получалось у него это просто, так что всегда верилось в лучшее и в то, что с ним и его сослуживцами не может случиться ничего плохого, как будто этот самый блог гарантировал их бессмертие.

Про личные темы он почти не рассказывал, лишь однажды упомянул о разводе и о том, что ему тридцать, и она с радостью отметила, что он так удачно немного старше ее. Ещё выяснилось, что в мирной жизни он работал на удалёнке и жил в маленьком городе недалеко от моря. И она представляла, как летом, устав от долгого сиденья за компьютером, он гулял по набережной и ел прогретые южным солнцем фрукты, выросшие на родной земле. А потом перемещалась туда, к нему в тесную «нору» или блиндаж, где лучшим лакомством считалось то, что можно не готовить, а сжевать на ходу – тушенка, каша в пакетиках, «картошка в чашке». И она жалела его, и мысленно делила с ним обед и ужин, когда удавалось приготовить что-то вкусненькое – фирменные «ёжики» в сметане или шарлотку. И вместе с ним пила кофе со сникерсом в его удачные дни, перечитывая его небольшие посты и пересматривая «кружочки».

Он казался ей очень мужественным, хоть не раз писал, как ему, да и всем его сослуживцам, там бывает страшно. И она верила, что он никогда бы не бросил ее в трудный момент, не поступил подло, так, как поступил три года назад ее жених, сбежав за несколько дней до росписи. Ее мама серьёзно заболела и стало ясно, что ей нужны уход и внимание. Мама ушла быстро, и трудности, связанные с ее болезнью и похоронами, она преодолела сама, без его поддержки.

Она размышляла – с чего она взяла, что он, тот едва знакомый воин, не такой, как ее жених? Ведь и жених поначалу казался положительным и надёжным. Потому что не предал Родину, когда она позвала? Или потому что нашёл в себе силы думать о других в этот тяжелый момент? Да, ее поразило, что, находясь на войне, он помогает другим –
присылает через друзей помощь приюту для животных и какой-то старушке.

Она долго рассматривала фото его подарков. И ей тоже вдруг остро захотелось кому-нибудь помочь, прочувствовать жизнь, быть важной и нужной в этот трудный для страны момент. Особенно, конечно, хотелось помочь лично ему и его друзьям, о которых он писал. Но она уже читала в комментариях, что так хотели бы и другие его читатели, однако прислать личную посылку без адреса и фамилии было, конечно, нельзя. А что же можно – кроме небольших сумм на нужды фронта, что она посылала с каждой зарплаты в волонтёрскую группу их города?

Проворочавшись всю ночь, утром она написала волонтёрам, а в выходной поехала к ним на склад. Склад был большой, похожий на огромный гараж, с одной стороны заставленный коробками и разными полезными вещами, а с другой – оборудованный под плетение сетей. Сети плели в основном пенсионеры или, как их называют по телевизору – «серебряные волонтёры», но были там и две молодые женщины, протянувшие ей коробку с лоскутами, которые надо было вплетать в ячейки похожей на баскетбольную сети. Рабочие руки на складе были нужны, даже не самые умелые, как у нее.

Постепенно она познакомилась со всеми, кто собирал и отвозил гуманитарную помощь бойцам. У многих женщин воевали сыновья, мужья, братья, и они не понаслышке знали об их трудностях. Сама не заметила, как влилась в коллектив и тоже стала приходить каждую неделю, помогала принимать и раскладывать вещи, которые приносили люди, желающие помочь. Подружилась с молодой женщиной Леной, у которой на СВО находился муж, и как и она, поставила коробку в своем подъезде на первом этаже, написав объявление, чтобы люди не выбрасывали металлические банки – они пригождаются для изготовления окопных свечей. И сама тоже научилась делать свечи, «откусывать» плоскогубцами острые края, расплавлять парафин и заполнять им баночное нутро с картонным фитилём по центру. Однажды, когда волонтёры собирали очередной гуманитарный груз, она не постеснялась объявить об этом на работе. Кто-то из коллег скинулся с неохотой, ворча, что лучше бы собирали с олигархов, но кто-то протянул деньги с энтузиазмом и даже одобрительно кивнул. И ее хмурый немолодой начальник тоже достал из кошелька «пятёрку», сказав, что он участвует в других сборах, но раз она лично знает волонтёров и гарантирует, что они передадут помощь по назначению, то готов помогать через нее.

Вскоре она заметила, что всё реже открывает его блог, а если открывает, то просматривает бегло, на ходу, потому что свободного времени стало меньше, и своя жизнь была наполнена до краев. По выходным она дежурила на складе, на пару с Леной вела волонтёрскую группу в соцсетях, а по вечерам ходила к одиноким старикам, которых курировали волонтёры, покупала продукты или мыла полы. Она уставала, не высыпалась, но силы давало ощущение, что теперь наконец она живёт не зря, как умеет – приносит пользу людям.

В субботу она, как обычно, встала пораньше, чтобы пойти на склад. Пока пила кофе с бутербродом, решила заглянуть в его блог – как он там, о чём думает, здоров ли? За окном стоял сентябрь с его солнечными днями, пронизанными холодным ветром, и она предположила – вдруг ему наконец дали отпуск и он поехал в родной город, где пока ещё тепло и можно гулять до ночи, наполняя лёгкие прогретым солоноватым воздухом? За последнее время у блога появились новые читатели и помощница-администратор, выкладывавшая его посты постепенно, дополняя их своими рассуждениями и картинками «в тему». Сначала она прочитала о том, что блогу исполнился год, и вспомнила, что почти столько его и читает, перейдя туда по ссылке от одной поэтессы, а потом... что его создателя больше нет. К горлу подступил ком и стало сложно дышать. Как она в этой суете могла забыть, что он по-прежнему находился в смертельной опасности? Как она вообще могла про него забыть?

Она стала искать информацию, читать комментарии – а вдруг это не он, не правда, ошибка, грубая шутка? Но нет, увы, всё было правдой, его действительно больше не было на этой земле. В комментариях ей попалось видео, которое выложил кто-то из его друзей. На нем он был без маски, такой обычный, симпатичный парень, и так хорошо, так по-доброму улыбался.

Словно в тумане она вышла из дома. Позвонила девочкам со склада и предупредила, что опоздает. По пути зашла в церковь и, накинув тёмный платок, лежавший в дежурной коробке, зажгла свечу и поставила на канун, как последние два года ставила за маму и других родных. Потом пошла на остановку, доехала до центра и, купив тёмно-красные розы, направилась к Вечному огню. Весной рядом с мемориалом воинам, погибшим во время Великой Отечественной, открыли памятник героям СВО.

Стоя напротив металлической фигуры с застывшими над ней журавлями, думала, почему именно его смерть так поразила ее? Почему она приняла ее так близко и так больно ей было о ней узнать, ведь она уже слышала о гибели
своих земляков и даже одного знакомого, с которым пересекалась по работе? Почему именно он, находясь за тысячи километров и даже не зная о ее существовании, стал за этот год другом и братом, и смог по-настоящему изменить ее жизнь? Может быть, потому что она наполовину его придумала, дорисовав не только нижнюю часть лица, но и часть души? Или потому что он показал именно ту часть души, которая ей была близка?

Главное, в чем она винила себя, когда опускала цветы на тёмный, холодный камень к ногам героя, что лично для него она так ничего и не сделала. Даже ни разу не написала ему комментарий, не поддержала тёплым словом, только ставила пустые, бездушные «лайки» и «пальчики». Постеснялась, подумала, что это ни к чему. А может быть, всё-таки было нужно?

Она повернулась спиной к постаменту и посмотрела на стоящее напротив здание ЗАГСа. По ступеням спускались улыбающиеся молодожены, родственники осыпали их красными и белыми лепестками роз. На невесте было пышное платье, отделанный стразами корсет переливался под солнцем, а длинная фата развевалась от осеннего ветра. На женихе была военная форма.

Она пошла пешком на склад на другой конец города, продолжая плакать.

 

 

Татьяна Бугримова

Стела Победы

 

Знаю двух парней шестнадцати лет – горячих, честных, справедливых кадетов. Много бесед было проведено с ними по поводу патриотизма и любви к Родине, и на тему родителей некоторых их друзей, которые уехали за границу после начала Специальной военной операции, и на тему уроков в школе «Разговоры о важном». А уж сколько сил потратил на мальчишек их главный педагог и классный руководитель «товарищ полковник»! Вы бы слышали, с каким уважением ребята всегда произносили это обращение к нему. Конечно, в лоб о таких вещах с подростками говорить бесполезно, может случиться и явно обратный эффект, а потому всё больше старались двигаться замысловатыми дорожками и философскими рассуждениями.

И всё бы это казалось бесполезным и пустым, если бы не история, которую они однажды поведали мне за ужином.

– Сидим мы, мама, у Андрюши на балконе, как всегда, вечером. Мирно разговариваем, обсуждаем планы. Справа на том берегу – Москва-сити. И огни, много огней. Уже смеркаться начинает. За окном красиво – летняя набережная, только недавно приведённая в идеальный порядок, неспешно прогуливающиеся по ней уставшие москвичи, компании ребят-подростков, девчонки с длинными волосами. В общем, есть чем полюбоваться с балкона, – начинает повествование мой сын Леонид, который совсем не обделён красноречием.

Его друг Андрей улыбается и продолжает:

– Да, Лёня особенно любит смотреть на проходящих мимо девчонок. Этаж, у нас, Татьяна Викторовна, невысокий, а потому мы довольно близко можем рассмотреть все нюансы девичьих красот.

Мальчишки всегда со мной предельно откровенны – отношения у нас доверительные.

– Ага, мам, такие иногда смешные девчонки бывают! А бывают красивые... – мечтательно произносит Лёня и продолжает. – Но разговор не об этом. На улице жарко – так, что на нас только шорты и лёгкие майки. – Лёня жуёт приготовленный отцом фирменный говяжий стейк, от которого ещё идёт пар, аккуратно отрезая от него кусочки столовым ножом.

Было видно, что ему не просто перейти к серьёзной части рассказа. Явно беспокоит что-то из ряда вон выходящее.

– Вот так и невест себе выберете прямо с балкона, – смеюсь я, пока не понимая, о чём хотят рассказать мне ребята.

– Ой нет, Татьяна Викторовна, по внешности судить – так себе идея, – говорит Андрюха, промокая салфеткой рот. Он уже пару лет как встречается со своей одноклассницей. – Девчонку нужно проверять в бою, – чеканит он.

– Ага, Андрей так и сделал – смотрел-смотрел на Лизу в нашем классе, да и решил, что все кадетские «бои» она выдержала с честью, – Лёня саркастически улыбнулся, но не стал продолжать, зная, что друг и его девушка – это не предмет для шуток.

Я продолжаю внимательно слушать и пытаюсь понять, куда клонят. Уже и беспокоиться начала, что к сути разговора не перейдём.

– Так вот, сидим мы, никого не трогаем и вдруг боковым зрением я вижу нечто странное. Повернув голову влево, я понимаю, что прямо по-над рекой, мерно жужжа, летят два беспилотника, – продолжает Лёня как ни в чём не бывало, словно рассказывает о том, что пара голубей пролетела мимо них с Андреем.

Тут уже я обомлела – почему я в первый раз слышу эту историю от своего сына? И как это вдруг случилось, что мимо него, мимо его друга, мимо других мирных людей летели эти смертельно опасные машины? Расстояние до реки всего-то метров пятьдесят.

– Да что ты такое говоришь?! – с ужасом спрашиваю я. – Вы прямо их видели?! Мимо вас пролетели?

– Да, мамуль, но ты не волнуйся – ты же видишь нас здесь, перед собой, живыми и здоровыми. А через некоторое время раздались громкие взрывы, – продолжил сын, уже явно начав нервничать.

Правая нога его, лежащая на левой, стала непроизвольно дёргаться вверх-вниз, вверх-вниз.

– Мы посмотрели с Андрюхой друг на друга и, не сговариваясь, рванули вниз по лестнице на улицу. Схватив электрические самокаты, мы погнались на всей возможной скорости в Парк Победы. – Лёня уже почти кричал. Было видно, что эмоции до сих пор переполняют его.

– Мы мчались, как сумасшедшие. Мы были готовы рвать и метать. Мы бы ни за что не простили им этого! – так же яростно продолжил Андрей.

– Чего не простили бы? – ничего не понимая, спросила я.

– Как чего? – Леонид внимательно посмотрел на меня. –
Мы бы ни за что не простили им, если бы они взорвали нашу Стелу Победы^*! – по слогам проговорил он.

– Как только мы осознали, что за «птички» пролетели мимо, мы рванули в сторону Парка Победы с одной на
двоих мыслью: «Только не Стела Победы! Только не она!» – На горячие карие глаза Андрея навернулась слеза.

Когда до меня дошло, что сильнее всего в этой истории они переживали за Стелу Победы, я вдруг поняла, что все наши разговоры о любви к Родине, о невозможности её предательства, о чести стали явью.

– А что бы вы стали делать, если бы они разрушили Стелу Победы? – спросила я, обмякнув на стуле.

– Как что? Мы немедленно всем классом попросились бы на фронт! – спокойно сказал сын, отодвигая тарелку и облизывая губы.

Я обомлела:

– Да кто же вас взял бы в шестнадцатилетнем возрасте?!

– Ничего, мы бы смогли убедить нашего дорогого товарища полковника, – отрезал Андрей.

Я посмотрела на своего повзрослевшего сына и его друга, а потом отвернулась к окну. Слёзы затуманили мой взгляд. Эти мальчишки выросли, хотя до этого момента они казались мне еще совершенными детьми. И вдруг выяснилось, что я знаю про сына далеко не всё или, по крайней мере, узнаю далеко не всё сразу. Это было открытием для меня, с которым мне еще предстояло смириться.