Константин Смородин
* * *
Я спокоен? Нет, скорей – расстроен.
Как природа пред грозой. Тиха на вид.
Только вот душа моя, как Троя
за Елену, всё ещё болит.
Всё ещё болит в виде болида,
отгоревшего давным-давно,
всё ещё летит, пропав из вида,
ведь лететь ей было суждено.
И приходит странная догадка
из прорех истлевших вдрызг времён:
за мечту ты платишь без остатка
тем, во что без меры был влюблён.
Гибнет Троя, но однажды Шлиман
открывает то, что описал поэт.
Мёртвый город, весточку пошли нам!..
Отдалённый звон былых побед...
Одиссей садится на корабль.
Многое прозрел слепой Гомер.
Зов Сирен – сон и паденье слабых
в мире без весов уже и мер.
И неведомы ещё масштабы
меры верности... А Пенелопа ткёт
саван для Лаэрта... И плывёт корабль...
И плывёт, плывёт, плывёт, плывёт...
* * *
Как горько на себя смотреть
сквозь призму времени, где время
уже определило жизнь и смерть,
и вынесло грехов наружу бремя.
Да, Дориан Грей, – Уальд прозрел
обманчивость наружного портрета, –
ты всё-таки однажды постарел,
а это несомненная примета
(но для других о том – молчок!) –
живой души, попавшейся в сачок
играющего с нами ветра.
Что там, внутри? Ты молод или нет?
Душа живой осталась? В ней – ответ.
* * *
Один говорит:
«Не время спать!»
А сам ложится в кровать.
Другой говорит:
«Не пойду на войну!»
А сам идёт воевать.
Третий твердит:
«Вы там о чём?
Не наша это война.
Кому подставили мы плечо?
Пожалуйста, имена!»
И этот разноголосый хор,
похожий порой на вой,
сопровождает с давнишних пор
любое теченье войн.
Не избежать нам ни войн, ни бед.
На штурм отправляют солдат.
И мародёры идут во след,
на светлое небо глядят.
А в небе ангелов ясный строй,
на латах сияет свет, –
и воины видят их пред собой,
а мародёры – нет.
* * *
Русские с русскими бьются.
Русские не сдаются.
Кольки, Серёжки, Пашки...
Русские неваляшки.
Русские не сдаются,
в поле лишь остаются.
Зубы скрипят от злости.
Кости сменяют кости.
Пышные похороны –
новых отпели дроны.
Пашки, Серёжки, Кольки...
Сколько в земле вас? Сколько?
Слёзы невольно льются.
Русские не сдаются.
Плывут облака как льдины.
Вот были бы мы едины!..
Доносится хор незримый:
«Были бы – непобедимы!..»
Победа
Какой ценою роковою
оплачена – подумать страшно –
земля, пропитанная кровью,
удобренная плотью нашей.
И только видит Царь Небесный,
за правду и любовь распятый,
как поднимаются, воскреснув,
для славы русские солдаты.
* * *
Всё меньше хочется своё приоткрывать.
Кому нужны судьбы моей этапы?
Всё чаще хочется забраться на кровать
и детектив читать при свете лампы.
Пусть за окном метель метёт иль дождь идёт,
пусть телевизор надрывается за стенкой...
Какой сегодня век? Какой сегодня год?
Я в вечность проникаю постепенно.
Ночные стихи
Чем глуше ночь, тем горше тьма.
Бессонницы глухая оборона.
Дома стоят, как книжные тома –
макет уснувшего микрорайона.
Нет света в окнах ни тебе, ни мне.
Лишь фонари ночному небу внемлют.
Возьми том-дом и потряси во тьме –
и ни одной души не упадёт на землю.
* * *
Слова встают в особый строй,
окрашиваются в звук особый:
так колокольчик под дугой
поёт! Ты повторить его попробуй.
Дугой? Где видел ты дугу?
И что за чудо – колокольчик?
В Торговом центре я бегу,
жужжит в кармане телефончик.
И за стеклянною стеной
желтеют айсберги строений...
Вдруг день закатною волной
вогнал меня в оцепененье.
И я услышал плеск шагов,
и шёпот самодвижных лестниц,
обрывки фраз, осколки слов,
смех, звон, в наушниках – чужие песни.
И я увидел, как внутри
домов проснулись к ночи лампы,
ожили люди... Фонари
зажглись. Простёрли тени лапы...
Оцепенение прошло,
вернув меня к исходной точке.
И понял я: всё хорошо!
И я услышал колокольчик.
Он пел мне песню под дугой
о зыбком, мимолётном, вечном,
а я как будто стал другой –
и сам себе пошёл навстречу.
* * *
Есть город на Неве,
у Финского залива,
живёт он в голове,
наверное, счастливо.
Там молодость – всегда,
клубника в сбитых сливках,
там горе – не беда,
а горькая улыбка.
Стою я на мосту,
до дома – час пешочком,
и гаснут на лету
далёких окон строчки.
Там белых нет ночей,
я просто их не видел,
зато полно ключей
от улиц и событий.
Стою я у воды,
а ветер кепку сносит.
Везде мои следы.
А в пригороде – осень.
Идёт там первый снег,
мир делая нарядным, –
продрогли день, и век,
и незнакомка – рядом.
На площади стою –
декабрь без декабристов –
дыхания струю
кружит пурга со свистом.
Мороз сырой смолит
баркасы и бульвары.
Там лёгкие мои
бронхитом разрывало.
В том городе чужом
я свой был для прохожих,
и дело, видно, в том,
что внутренне мы схожи
с тем прошлым, что в глуби
у города таится, –
и этот свет любви
во мне ещё хранится.
Я понял – этот град
опаснее пожара,
и рад тому стократ,
что из него сбежал я.
Но город в голове
живёт своей судьбою.
Счастливой? Да! Вполне.
И связанной любовью.
* * *
Наконец-то погрузился в тишину,
словно выключил галдящий вокруг мир,
словно что-то разглядел я сквозь весну,
и замкнулся, словно двери затворил.
Не прощаюсь, никуда не ухожу.
Тише, тише! Помолчать лишь попрошу.
И отвечу только тем я на привет,
кто заметит, что меня здесь больше нет.
Это вовсе не какая-то игра.
И не шутка! Перед пропастью стою.
В сердце чувствую – сосредоточиться пора,
чтобы музыку мне записать свою.
Наконец-то слышу музыку внутри.
Право, страшно! Обернуться или нет?
Если хочешь: ты в глаза мне посмотри.
Сам не знаю – что там? Сумрак или свет?
* * *
Веточка поплыла.
Уточка пролетела.
Мелкие всё дела,
но о великом, в целом.
Рябь по воде бежит
конницей синегривой.
Так и проходит жизнь,
здесь лишь – неторопливо.
Прыгает поплавок,
вечность переплывая.
Клюнь же, хотя б разок,
рыбка та, золотая.
* * *
Хорошо быть молодым...
Г. Фролов
Мир становится чужим,
мы теряемся в народе,
и того, чем дорожим,
меньше остаётся вроде.
На иные рубежи
наше время наползает.
Мир становится чужим.
Мы как будто на вокзале.
Пожеланья молодым:
не спешите мчаться с горки.
Мир становится, как дым –
горьким!..
Не найдут наши следы.
Не проявят к нам участья.
Мир становится седым.
Счастья!..
Мир становится седым.
Время то темно, то мелко.
Хорошо быть молодым.
Welkom!..
