Тамара Вельмакина-Мальченкова

ДЕД СЕРГЕЙ И БАБА ДУНЯ МАЛЬЧЕНКОВЫ

Всё самое важное закладывается в детстве, зачатки будущего характера, а значит, и поведения. Очень важно, кто в это время рядом, какие родители, ближайшее окружение. Но тем, у кого были любящие и понимающие бабушки и дедушки, повезло вдвойне!

Помню себя лет с трёх. Лето, как всегда, в деревне у бабушек. Меня купают, мыло в глаза, плачу, а слепая бабушка Дуня льёт на меня горячую воду. Двоюродная сестра-подросток, на восемь лет старше, пытается мне помочь. Она всегда со мной, зову её няня Валя. Мы ходим с ней в сад, там ульи с пчёлами, но сладкая малина манит нас. Сад роскошный! Дед Сергей, как Мичурин, прививал по два-три сорта на одну яблоню. Помню белый налив, золотую китайку, которая, наливаясь соком, становилась золотисто-жёлтой, семечки просвечивали даже. Надкусишь, сок брызжет! Ешь и упиваешься прямо! Каждый день дедушка приносил ведро опавших, зрелых яблок. Их резали, сушили, варили варенье. А какие были вишни! Невысокие, и ягоды на них крупные и очень сладкие, но пчёлы быстро обнаруживали нас, жалили, и мы бежали домой. Дедушка сам шел в сад и приносил нам всё, что мы желали. А потом ели сотовый мёд! До сих пор это моё любимое лакомство. Однажды я решила расправиться с залетевшей в дом пчелой, она сидела на оконном стекле, и я уже подкрадывалась к ней со столовой тряпкой, но тут вошёл дед и спокойно сказал: «Она – наша кормилица, принесёт твой любимый мёд и лучше её выпустить, пусть летит в свой улей!» Он даже мухи не убивал, а мы вечно гоняли их, размахивая полотенцами.

Жил дед по солнечным часам: вставал на рассвете, когда мы ещё спали, молился и шёл работать по хозяйству. Всё у него ладилось, во всём порядок любил. Перед каждым делом молитву прочитает. Работников и помощников у него не было, всё сам! Сыновья разъехались по городам, а тот, что остался, в колхозе водителем работал, некогда ему, своё хозяйство. Ни на кого дед не надеялся, помощи не ждал, несмотря на преклонный возраст. Трудяга был! Но после обеда на часок вздремнуть ложился. А потом до захода солнца всё что-нибудь да делал.

Деда в тридцать седьмом объявили кулаком. Было до этого у семьи большое хозяйство: коровы, овцы, куры, утки. Своя мельница, маслобойка, пасека, дранка, чёска. Дед ни дня не работал в колхозе. Всегда повторял, что мы люди вольные. А еще они с бабушкой были людьми добросердечными, всегда кормили и давали с собой нищим, богомольцам, приглашали их переночевать. Много раз нищие обворовывали, но дед говорил: «Бог дал, Бог взял!» Дед подшивал им обувь, он был и сапожник, и портной!

Во время коллективизации его сослали в Сибирь. Он бежал с этапа, как он сам рассказывал: «пока земля не кончилась». А кончилась она во Владивостоке, где он, находясь без документов, работал портовым грузчиком почти до войны. Высылал посылки домой, то с мылом, которое обменивали на муку, то с печеньем, спасая от голода моих бабушку и папу.

Дед умел всё! Не было для него разделения на женские дела и мужские, бабушка в войну ослепла. Когда он успевал всё? Полностью обшивал бабушку, даже обувь ей шил, потому что трудно было ей подобрать. Ей, почти пятьдесят лет слепой (она дожила до девяноста лет), завидовали сельские женщины. Лишь она одна ходила нарядная под ручку с мужем. Многие не дождались своих мужей и сыновей с войны. И только она вымолила у Бога мужа и троих своих сыновей. Просила: «Забери, Господи, что хочешь у меня, но верни моих»! Когда, по ранению на Калининском фронте под Осташковом, дед вернулся домой, контуженый, с одним глазом, глухой на одно ухо, она ощупала его, проведя по погонам руками, сказала с гордостью: «Да ты, Сергей, как полковник!» – с той поры в деревне его только так и величали, а мы были «полковниковы внуки». Папа шутил, что, окончив Академию, до полковника так и не дослужился! Одним махом из рядового произвела она его в полковники!

Верующие с бабушкой были оба. Меня втайне от родителей крестили в Саранске. Тогда это не приветствовалось. Отец – партийный, мама – завклубом. Брали меня маленькую с собой на отпевание, когда не с кем было оставить. У деда бас был приличный. Бабушка подпевала высоким голосом, очень нравилось мне их слушать. Каждую ночь я засыпала под чтение молитв. Красный угол в доме был весь в иконах, кое-где в два ряда. Нигде и никогда не видела я такого множества икон! Дом был пятистенный и в обеих комнатах иконы. Мне, ребёнку, было очень интересно их рассматривать.

Лики были строгие, и это удерживало от скаканья на одной ноге и прочих детских шалостей. Этим можно было заниматься и на улице, где была почти полная свобода. Конечно, насколько позволяла старшая сестра. А она была сорви-голова! Сажала меня на багажник велосипеда, и мы неслись по просёлочным дорогам с невероятной скоростью! Особенно страшно было лететь с горы. В самом конце спуска был мост. Он внушал мне панический страх! Высокий, внизу Урлейка шумит. Поперечно брёвна лежали, а на них толстые доски, но не сплошь, а только там, где колёса автомобилей могли проехать. Никаких ограждений, ведь леса близко не было.

С этим мостом связана ещё одна памятная история. Дедушка мой был ко всему ещё и хорошим плотником и печником. За речкой, отдельно от села, построил он сначала один дом, а потом и сыну старшему рядом, затем в центре деревни второму сыну Ивану. Причем делали всё сами, от печки до крылечка. И вот в шестьдесят пять лет купил он у своей сестры пятистенный дом рядом с сыном. Старший Семен переехал с семьёй в Саранск, а дом продал. Беспокоясь за слепую жену, что, не дай бог, останется одна, дедушка решился на эту покупку. Но надо было его довести до ума, и он целыми днями пропадал на новом месте. Обновлял жилище, где им с бабой Дуней свой век коротать. Приходить на обед ему было далековато, и мы с бабушкой носили ему еду на стройку. Очень трудно мне, пятилетней, всего боящейся девочке, было вести слепую бабушку по этим доскам. Самой же приходилось перепрыгивать с брёвнышка на брёвнышко, а лежали они неплотно, между ними была видна бурлящая вода. В любой момент нога могла соскользнуть, и... Сердце замирало от страха. Какой долгой казалась эта дорога! Но однажды на нас налетел пчелиный рой. Мы начали махать руками, пытаясь стряхнуть их с головы. Паника, боль, и я побежала в гору к дедушке, а бабушка осталась на середине моста, не смея ступить ни шагу без меня. Метров через двадцать пчёлы оставили меня. И тут я вспомнила о бабушке, как она там одна? Было страшно возвращаться, но я это сделала. Это был первый шаг к преодолению страха. Нас здорово нажалили, но мы всё же донесли обед деду. Обратно он уже провожал нас сам. Дед достроил этот дом, и они прожили в нём с бабушкой почти четырнадцать лет вместе.

Когда прогнили нижние брёвна у сарая, дедушка (а ему был уже 81 год), присмотрел для починки дубовые опоры того моста. Весной, в разлив, снесла вода хлипкий верх, а опоры стояли ещё хорошие. В жаркий июльский день дед нырял в холодную речку и выкапывал брёвна. Сосуды не выдержали такой нагрузки – случился инсульт. Это был большой удар для меня. Он умер на следующий день после моего дня рождения – двадцать седьмого июля тысяча девятьсот семьдесят девятого года, когда мне только что исполнился двадцать один год. Это была первая смерть родного человека. Всё получилось, как я просила Бога в детстве, чтобы никто-никто из моих родных не умер до моего замужества. Я успела познакомить своего деда с мужем, он, как и всем своим внукам, авансом выдал на детскую коляску, и ровно через два месяца его не стало...

Переехав в село после пенсии, редкий день я не вспоминаю о нём. Так бы пригодился здесь его жизненный опыт. Жалею, что, повзрослев, так мало времени проводила с ним. Он был немногословен, трудно было его разговорить. А так многому бы можно поучиться у него! К примеру, читать на старославянском языке, плести корзины, в них так хорошо собирать грибы. Делать прививки на садовых деревьях, класть печи, подшивать обувь. Многое он умел, делал всё качественно, на века. Сорок лет его нет, а дома, построенные им, стоят, печи пекут, пасека жива! Жаль только, что родники, которые он обустроил и поддерживал в надлежащем порядке, теперь заброшены. Вода в них была ледяной и казалась сладковатой. Чай пили в деревне всегда только из родниковой воды! Приходилось за ней ходить под гору, через этот злосчастный мост, далековато, конечно, но того стоила эта живая вода! Помню, мне лет семнадцать-восемнадцать, несу в гору два ведра, так тяжело! А сама думаю, как же мой старенький дедушка носит? И силы мне это придавало.

И какой душистый чай получался, всегда с листьями малины, смородины, яблони, различными травами и обязательно с мёдом! Вазочка с ним всегда стояла на столе и манила меня. Но был порядок, и объедаться мёдом было нельзя. Столько лет прошло, но как сейчас будто бы! Мелькают в памяти, как видео из компа, яркие картинки детства. Светлая память о них навсегда в моём сердце.

АГАФЬЯ ИГНАТЬЕВНА И МИХАИЛ ДМИТРИЕВИЧ БУНДАЕВЫ

Если вспоминать о детстве, как не написать о моей любимой бабушке Агаше! Гордеева Агафья Игнатьевна – дочка крепостной крестьянки, трудившейся кухаркой у барина в селе Салма Ромодановского района. Отца она почти не помнила, рано умер. Она была младшей из троих детей (были ещё братья Аверьян и Сергей). Выросла среди барских детей, многое у них переняв.

Мне она казалась такой красивой! Голубоглазая, с румянцем на щеках даже в старости. Я смотрю на её фотографию и понимаю, что красота эта изнутри шла, от её доброй души. Я её окрестила про себя «неграмотной интеллигенткой». Очень чистоплотная, каждое утро начиналось с влажной уборки и всё раскладывалось по местам, и бедное её жилище всегда сверкало чистотой! Никогда никого не осуждала, сплетни не переносила, со всеми ровная, не конфликтная. Я любила её даже больше мамы, и когда мама спрашивала об этом, я, не умея хитрить, отвечала честно. И хотя это была мамина мама, она всё же обижалась, несмотря на то, что сама учила говорить только правду и смотреть при этом в глаза. До сих пор так и не научилась лгать. Промолчать, чтоб не обидеть, ещё могу, но если вопрос, что называется, стоит ребром, отвечу как есть.

Никогда не забыть её потрясающих блинчиков! Они всегда были, как калиброванные, одного и того же вкуса, размера, цвета. Как это у неё получалось, никто не мог понять и перенять. Мы с братом частенько просили их испечь, и с дедушкиным мёдом это было просто объеденье! Каждое воскресенье мы просыпались от аромата свежей выпечки. Пироги с яблоками, с луком и яйцом, с капустой! А ещё любимые малинки из пресного, сдобного теста, рассыпчатые от деревенской жирной сметаны маленькие кругляшки! С тёти Симиным молоком они быстро исчезали из тарелки!

Дед, Михаил Дмитриевич Бундаев погиб под Вязьмой, а старший сын Александр в Эстонии, и в сорок лет оставшись вдовой, бабушка Агаша вырастила трёх дочерей. Мама была средней, ей было почти одиннадцать, когда началась война, а младшей Симе всего полтора года. Рассказы о том, как выживали, навечно в моей памяти. Фотография, на которой дед и дядя были соединены заезжим фотографом вместе, всегда висела над обеденным столом. В красном углу икона Николы-угодника, и, пониже справа, они. Теперь это фото у меня, и жестяная баночка из-под чая с пуговицами и иголками, которая и в пожаре побывала, и прошла с бабушкой всю её жизнь, тоже бережно хранится. Вот такая «материальная» память!

Бабушка молилась за погибших родных каждое утро и на ночь, просила им царствия небесного. Рассказывала о них, как о живых, хотя прошло уже лет двадцать с тех страшных событий. После войны её с тремя детьми сосед замуж звал, но она не пошла. «Такого, как Михаил Митрич, – говорила она, – больше нет!»

Выдали её за моего деда Михаила Дмитриевича Бундаева старшие братья в девятнадцать лет, по тем временам перестаркой. Так она попала из Салмы в соседнее село Вырыпаево, в очень бедную семью. Некоторое время молодая семья жила с отцом деда Дмитрием и мачехой Екатериной, и их семерыми детьми. Помучались они так, да и купили избушку на краю села. Приданое у бабушки Агафьи по тем временам неплохое было –
сундучок с отрезами. Ткани эти мама её Варвара за работу к праздникам от барина получала. Нашила бабушка мужу штанов да рубах! А потом пришлось продать и свою косу. Волосы у неё были русые, слегка кудрявились, коса в руку толщиной!

Как отделились, стали жить получше. Сын Александр родился, потом в августе 1928 года дочка Мария, в 1930 году, на Казанскую (4 ноября) и моя мама Анна. Потом, когда бабушка была беременна следующим ребенком, уже на большом сроке она упала. Родилась девочка с лицом Ангела! Голубые глаза, вся голова в золотых кудряшках, как в ореоле, но с травмой позвоночника. Она всё время лежала на спине и не переворачивалась. Этот ребёнок умер, но 21 февраля 1939 года опять родилась девочка, и её назвали Серафимой. Она жива и сейчас, мы общаемся. Это очень добрый, отзывчивый человек, по-настоящему родной!

Когда мы с братом Серёжей были маленькими, летом ежедневно ходили к ней за молоком, сметаной, творогом. Она всегда нас кормила и еще с собой давала пирогов! Я особенно любила с ревенем. А жили они с мужем и двумя дочками Надей и Любой на одной улице с бабушкой, совсем недалеко. Вот мы и курсировали целыми днями туда-сюда. А потом они купили дом на Грязнухе (так называется улица на другом берегу Урлейки), от бабушкиного дома примерно в километре. Дальняя дорога не останавливала нас, и мы продолжали ходить к тёте Симе и двоюродным сёстрам. Наигравшись, бежали вчетвером обедать к бабе Агаше. Она так вкусно готовила, что всё съедали быстро, только ложки стучали! Перед обедом она читала молитву, глядя на икону Николая Чудотворца, а потом смотрела на фотографию погибших в Великую Отечественную мужа и сына. Сильно она по ним горевала. Было видно, что она их очень любила. Жалела, что мало были вместе.

Тихий, добрый был дед Михаил, всё книги божественные читал. А бабушка молодая, горячая, внимания его хотела, а он глаза от Библии не отрывал всеми зимами. Так она и сожгла однажды эти книги. Здорово печалился он, но не отругал даже, а всё увещевал её, что нельзя так. За всю жизнь голоса не повысил, не то что грубое слово сказать!

Даже когда по её неосторожности сгорел дом. К счастью, успела она старшую дочь Марусю из люльки выхватить, полог ситцевый уже горел и обжёг ей спинку, отметина на всю жизнь осталась. А вышла-то на пару минут, телёнка привязать, полста метров пробежала, дым из окна валит! Печь русская топилась, искра вылетела и на костригу попала, дрова-то в деревне всегда дефицитом были. Палки на улице не найдешь, чтоб поиграть в лапту. Всё сгорело дотла. Волосы рвала на себе. А дед в это время пас коров в селе Арх-Голицыно Рузаевского района. Приехал, не ругал, а успокаивал: «Не горюй, Агаша, Слава богу, живы все, а дом построим лучше прежнего!» Перед войной это было, купили избёнку в центре Иегумнова (улица так называлась). Крыша соломой крыта, стены глиной обмазаны, пол земляной.

В колхоз дед не пошел, так их раскулачили, брат родной по отцу и раскулачивал. Церковь в школу превратил, разобрав верх и снеся колокольню. Иконы со стен летели. Председателем был Иван. Сильный, мешок взвалит на спину и на мельницу. Мельница его и наказала. Широкая рубаха была у Ивана, попала она в жернова, и перемололо его ниже пояса. Сердце здоровое, умирал он в муках долго. Братья разные были совсем, и матери у них разные. Михаил мухи не обидит, дочек ласково называл: Машенька да Аннушка. Утром в школу собирает, молочка в бутылочку нальет, хлебушек положит. Любили его дети. Скучали, когда на всё лето уезжал в Рузаевский район в село Арх-Голицыно стадо пасти. Коров по именам знал, голубушками называл ласково. Сельчане его уважали, никогда грубого слова от него не слышали. Коровки за ним как собачки шли, он впереди без кнута шел, скотину не бил никогда. Когда узнали, что погиб, прислали бабушке письмо, очень жалели о нем. Очень он умел со скотиной ладить, всё добром да с молитвой.

В 43-ем на подступах к Москве бои шли кровопролитные, раненых много, так его определили возить безногого хирурга на телеге. Лошадьми-то он мастер управлять был. Хирургу ноги оторвало, но, как только зажили культи, он продолжил оперировать. Поставит его дед на табурет, а после операций опять в телегу. Отношения у них хорошие сложились. Дед был доволен своей работой, она ему по душе была.

...Осколок попал в сердце, сразу наповал, как говорится. Это случилось 8 марта 1943 года. Хирург этот письмо бабушке моей прислал, сочувствовал очень, говорил, что за всю жизнь свою не встречал более доброго и порядочного человека. Похоронен дед в братской могиле в поселке Туманово Вяземского района Смоленской области. Написала я о погибших наших стихи, а брат Сергей на музыку положил и спел. Размножил его правнук Игорь диски с этой песней, и 9 Мая раздавали ветеранам Великой Отечественной войны на Красной площади.

ДЕРЕВЕНСКОЕ ЛЕТО

Всё лето мы с братом Серёжей проводили в селе Вырыпаево Ромодановского района. В основном жили у маминой ма-
мы – бабы Агаши, но каждое воскресенье шли навещать дедушку Сергея с бабушкой Дуней. Сельчане, конечно, интересовались, чьи мы? Мы называли свою фамилию, и нас тут же определяли, как «полковниковых внуков». Дорога была полна неожиданностей и маленьких приключений, о которых мы, с преувеличением опасностей, рассказывали обеим бабушкам. Самым страшным было встретить коров! До сих пор с трудом преодолеваю этот страх. Пожалуй, это единственная фобия детства, которую я так и не смогла преодолеть до конца. Все коровы у родственников в деревне были бодливы, даже собственные хозяйки их побаивались. Когда приходила из стада Нарядка, мы прятались на веранде и с опаской глядели в окна, пока её не запрут в хлев. Только после этого выходили на улицу. Но молоко у неё было превосходное, казалось сладким! Творог и сметана, которыми нас угощала тётя Сима, были очень вкусными, лучшего я не пробовала! Вообще, тетя Сима на всё лето брала нас на полное обеспечение. Могла и поругать за озорство, но мы не обижались и на следующее утро опять бежали к ней и её двум дочерям Наде и Любе.

Надя была почти на год моложе меня, а Люба на целых пять. По праву старшинства верховодила в нашей компании я. Нам было нескучно! Лет в шесть, когда на крышке погреба решила плыть в дальние страны, все поддержали меня. Особенно, когда я с жаром рассказала, как там много апельсинов и мандаринов! Еле подняв крышку, поволокли её к речке, благо она в двухстах метрах от бабушкиного дома. Вместо весла взяли деревянную лопату, которой зерно на току сгребают. Спустив плот на воду, первой усадили двухлетнюю Любашу, которая не хотела сидеть на одном месте и опрокинула наше неудачное плавсредство, оказавшись под водой. Все остолбенели, а я вытащила её на берег. Причём очень быстро, да ещё за ноги приподняла, чтоб вода вылилась. Как это я сообразила, до сих пор не пойму! Делала искусственное дыхание. Всё обошлось, но одежда на ней была мокрая, и скрыть этот факт не удалось. До сих пор при встрече тетя Сима вспоминает, как я чуть не утопила Любашу!

Всё же самые яркие воспоминания связаны с деревней. Друзья детства – это в первую очередь мальчишки из соседних домов, местные и, как и мы, приехавшие к бабушкам на лето.

Где-то лет с пяти-шести я уже командую небольшой группой ребят. То мы партизаним в зарослях камыша и рогоза, то мы – разведгруппа в тылу врага. Оружие, игрушечное, конечно, покупалось младшему брату, но его после обеда бабушка укладывала спать, как в детском саду. Я брала его пистолет или автомат и счастливая бежала играть!

Вдогонку нёсся рёв брата, который неотступно всегда был рядом, и на мне постоянно была ответственность за него. А тут полтора часа полной свободы!

Фантазёрка я была ещё та, и мальчишки дружили со мной. Да и мне намного больше нравились их игры, это вам не в куколки играть! Хотя и в них мы с братом очень неплохо играли. Но стрелять из лука, сделанного своими руками, куда интересней!

Я левша, но переученная, мне сложно правой рукой с ножом обращаться, оттого пальцы мои не раз страдали. Кровь подолгу шла, она у меня плохо свёртывается. Часто забинтованная ходила, как раненая.

Трусиха я была страшная! Боялась даже перышка из подушки! Бабушка не могла подоить козу, пока спать не уложит, страшным зверем она мне казалась лет до трёх. Но когда появился братик Серёжа и родители объяснили мне мои обязанности, научилась подавлять чувство страха.

Приходилось защищать его от обижавших бойких близняшек Валека и Витька, которые нападали, как только воспитательница выходила из группы. Сначала я просто прикрывала его своим тщедушным телом, прижав к стене. Зажмурив глаза, выдерживала атаку. Потом мне это надоело, и я стала давать сдачи. А в деревне настолько осмелела, что уже дралась с местными мальчишками, но только за правое дело!

Порвала даже рубашку местному мальчишке, задиристому очень. Приходила его бабушка жаловаться на меня, да ещё и шпаной потьминской назвала. Но после этого, как ни странно, мы стали большими друзьями. Вот так авторитет приходилось зарабатывать! Но лучшим другом был сосед Миша! Он приезжал к бабушке из Саранска. С ним было полное взаимопонимание. Спокойный мальчик, всегда готовый идти, куда позову. Мы никогда не ссорились. Нам было хорошо вдвоём! Последний раз я его видела накануне поступления в школу, через окно. Был сильный ливень! За ним приехали родители на мотоцикле с коляской, его силой затащили в эту коляску и накрыли брезентом. Он не хотел ехать и очень кричал и звал меня, но бабушка не пустила проститься. Дождь лил, как из ведра! Какая нужда заставила его родителей ехать в такую непогодь? Больше я его никогда не видела. Бабушку его тоже забрали в город, а дом продали. Я долго тосковала о нем, но никому об этом не рассказывала. Возможно, это была первая детская любовь?