Борис ШИГИН

 

ПОЧТАЛЬОНКА

 

А на праздничек – клеёнка в мелкий синенький цветочек.

Выпивает почтальонка за здоровье бедных дочек.

И за мужа... Он не бедный, он не сытый, не голодный,

он не слышит марш победный, он лежит в земле холодной.

 

Почтальонка выпьет рюмку и лицо в гримасе сморщит,

а потом наденет сумку... Да с крыльца сойти не сможет.

Ноги медленно, но ходят. И спина болит... Терпимо...

Только с той войны в народе почтальонка не любима!

 

Не любима дядей Колей, не любима бабой Натой.

«Не поймёте, черти, что ли: разве в том я виновата,

что носила похоронки, что с бедой входила в хаты...»

Сплюнет Колька – почталь-ёнка.... Смотрит Ната – виновата...

 

Так и мается Алёнка шестьдесят годков да с гаком.

Жизнь и счастье похоронка отняла, как булку с маком.

Ей и праздничек не нужен, рвётся старая клеёнка...

Свет в окошке – фото мужа, вечный свет – в углу иконка.

 

Почтальонка, почтальонка... Что ж разлита рюмка водки

на голубенькой клеёнке, мужем дареной молодке?

Хороводы праздник водит, пьёт родимая сторонка!

Но из дома не выходит бабка Ленка, почтальонка...

 

 

РАЗМЫШЛЕНИЯ В КАНУН ЮБИЛЕЯ

 

Я жил не так, старик, не так:

мог провести меня простак,

сосед обворовать.

Я слишком верил в чудеса,

в героев сказочный десант –

спасительную рать.

Случайных женщин ублажал,

не видя их змеиных жал,

что дремлют меж цветов.

А материнскую ладонь

вдруг отводил – меня не тронь...

Вот глупость мужиков.

Я был, как вешняя вода,

до тридцати не вил гнезда

и в сорок был старик.

А в пятьдесят вновь молод был

и вновь обрёл любовь и тыл,

влюбившись в детский крик...

Я жил не так, старик, не так:

я поздно понял, что верстак

важнее сцены, да!

Что есть перрон и есть вагон,

вокзал, буфет... Но перегон

лишь любят поезда.

Дорога – вот, что, друг мой, есть,

дорога – вот затишью месть,

и лени, и гульбе!

Дорога – мой тяжёлый крест.

Дорога – тяга к смене мест...

И долгий путь к Тебе.

Я жил не так, старик, не так,

я часто пятился, как рак,

в уныние и грусть.

И сомневался: буду ль в срок

у цели, выучу урок

и в жизни разберусь?

Частенько думал: опоздал...

Но грех роптать, Господь всем дал

по силам свой завет.

И значит, жил я так, как мог,

и верю – так управил Бог,

иной дороги нет.

Кто скажет мне, что жил не так –

друг, недруг, женщина, простак?

Притихну, не дыша,

чтобы услышать приговор.

Жил... И живу – не жлоб, не вор...

Так, как велит Душа!

 

* * *

 

Я созрел. Я хочу свою книгу издать

и не буду от вас своих планов скрывать:

пусть узнает весь мир о пиите!

Дивиденды меня успокоят вполне,

впрочем, речь не совсем о высокой цене –

о бесценности, если хотите.

Есть мечта и существенный ориентир:

я хочу, чтоб её зачитали до дыр,

чтоб вином заливали и кофе.

Пусть какой-нибудь юный филолог-студент,

получив её от президента в презент,

не узнает мой старческий профиль.

Чтоб на полочке было её не найти,

чтоб она, как и я, пребывала в пути,

лоск и цвет, и страницы теряя.

Чтоб в больничной палате лежала с тобой

и с солдатом, когда протрубили отбой.

Чтоб читали её, поверяя

каждый вздох или выбранный путь... Если б так!

Не сломались бы только перо и верстак,

не текла бы дырявая крыша.

Чтоб издатель поверил, редактор простил,

чтобы Бог милосердный грехи отпустил,

и мой сборник таким бы и вышел.

Остаётся не много, совсем пустячок:

сон и праздность повесить на дальний крючок

да отдать своё сердце страницам.

Пусть с подтёками крови, с ожогами глаз

долетят они всё же когда-то до вас,

как на волю попавшие птицы.

 

* * *

 

Какое прекрасное качество:

прощать чудакам их чудачества.

Влюблённым прощать нерешительность,

а любящим – ревность и мнительность.

Неумным прощать неумение,

беде – холод прикосновения.

Забывчивость – счастью и радости,

и недругу – сплетни и гадости.

Прощать и подонков случается...

Себя только – не получается.

 

 

 

Валерий СУХОВ

 

ОСТРОГ НА ВАЛАХ

Центр России на периферии.

В.О. Ключевский

 

По-татарски «юл» – это дорога.

Кичкинейка – по-мордовски – Белый Ключ.

Помолились, помянули Бога –

Улыбнулось солнце из-за туч.

Стал с утра работный люд трудиться.

И Господь, благословив, помог.

С ними сотник Алексей Возницын

Строил грозный на Валах острог.

А когда-то жили здесь буртасы.

Враг прошёл по земляным валам.

Острый частокол, крутая насыпь –

Вот заслон надёжный степнякам.

Пусть теперь у стен по-волчьи рыщут –

Не пройти засечной им черты.

И на Налуёвском Городище

Есть для стрел кочевников щиты.

Триста сорок с гаком – это дата!

Зеленеет на валах трава.

Три народа стали, как три брата:

Русские, татары и мордва.

Здесь страны историю творили.

Маленькой столицей город был.

«Центр России на периферии» –

Так земляк Ключевский говорил.

А для укрепленья духа русского –

Если жить без веры – быть беде, –

Здесь во имя Дмитрия Солунского

Церковь освятили в слободе.

 

ДЕТСТВО

 

Холм в Городище.

Высокий собор.

Духовная пища

Душистых просфор.

От причащенья –

Радость в душе.

Благословенье

Дал Боже уже.

Детства мгновенья

Запомнятся просто.

Четьи-Минеи

Закапаны воском.

Лики святые.

Свечек свеченье.

Это Россия –

Без облаченья.

Село Можаровка –

Бедный приход.

Божья коровка

Спасёт в недород.

Есть за избою –

Большой огород.

С тыквой рябою

Там много забот.

Бездельничать не с кем.

Тяни лебеду.

С детства Ключевский

Приучен к труду...

Читает молитву

Священник отец.

Чаша налита.

Месяц – светец.

Запомнил в храме

Отца живым.

Остался на память

Ладана дым.

 

ПЕЧКА

 

Книга, а рядом коптилка –

Маяк бессонных ночей.

Жизни согрета жилка

Теплом родных кирпичей.

Тридцать лет и три года

На печке хворал Илья.

Так копила природа

Силу богатыря.

Русская буйная удаль –

Воплощается в мощь!

Бедное Чудо-Юдо

Сгинет бесследно в ночь.

И по щучью веленью –

Так по-бабьи добра –

По морозцу Емелю

Печь везёт по дрова.

Берёза звенит, как звонница.

Топор расторопно крут.

Вмиг чурбаки расколются.

Поленья – в печь скаканут!..

Пусть от бурана зверского

Ветер в трубе гудит.

Русская печь для Ключевского –

Родины архетип.

Понял он: в самом деле

На овчине в ночи,

От Муромца до Емели

Все мы – сошли с печи.

От прозрения дерзкого

Станет светло умам.

И ключами Ключевского

Жизнь откроется нам.

 

ЖУРАВЛЬ

 

Погибли парни в зоне СВО.

От горя горло журавля свело.

Как оберег, застыл он у колодца...

Попить водицы больше не придётся.

Их фотографии – в железных рамах –

На фоне восстановленного храма.

Архистратиг архангел Михаил

На подвиги крестом благословил.

И тяжестью всей неба коромысло

На плечи вдовьи горестно нависло...

 

КРЕСТ

 

Кровавые рябины грозди

Склоняет над могилой лес.

На русском горестном погосте

Гостомельский поставлен крест.

Судьба Отечества избранника –

Тельняшка. Голубой берет.

Под фотографией десантника

Меж датами – от пули след.

В земле томятся смерти пленники.

В строю стоят колосья хлеба.

Поднялся в полосатом тельнике

Двадцатилетний парень в небо.

Под вечер в журавлиной стае

Летит он на закатный свет,

И в бездне голубой не тает

Десантный клин, став знаком Z.

 

 

 

Татьяна КАДНИКОВА

 

* * *

Мы из тех, из далёких, времён,

Что сравнимы сегодня со сказкой.

Там Ильич был могуч и силён,

А Союз, словно дедушка, ласков;

Наш Гагарин – улыбчиво юн;

Телефон – в металлической будке;

Васька-кот был совсем не мейн-кун,

Одинаковы шапки и куртки;

Был живой, не компьютерный, мир;

Новый год – от фольги весь блестящий.

И не только вкуснейший пломбир,

Человек был вокруг – настоящий!

Он хотел и дружить, и любить,

И семью создавал не «на пробу».

Свой ценил незатейливый быт

И гудок, и рабочую робу.

Знал героев и помнил войну,

Плакал, фильм посмотрев, у экрана,

Был готов постоять за страну,

Как за девушку, в драке неравной.

Он зачитывал книжки до дыр

И мечтал об открытиях дерзких.

И сегодня наш держится мир

На плечах этих крепких, советских.

 

Кукла

 

Сказали просто: кукла умерла.

Другую купим. Дочка, хватит плакать!

Родные за свои взялись дела,

В земных проблемах были мама с папой.

Нелепо спор со взрослыми вести.

Но у девчушки замирало сердце.

Хотелось кукле ей сказать: «Прости!»

За то, что кто-то наступил на тельце.

На месте слон, виляет тигр хвостом,

И заяц рядом – ушки на макушке.

Одна лишь кукла где-то под кустом –

Не место в доме сломанной игрушке.

Не поддержал сестрёнку старший брат –

Лишь улыбнулся маленькой потере.

Не знала прежде девочка утрат...

В случившееся до конца не веря,

Воображала, грустно морща лоб:

На небе где-то кукла, не иначе.

Кладёт ладонь ей на животик Бог.

Её дочурка оживает, плача.

Не знала кроха, бант свой теребя:

Ко всем несчастным в ней проснулась жалость,

Но поняла: дитя – важней себя.

В ней любящая женщина рождалась.

Одноклассники

Так иногда получается:

За деловой повседневностью

Люди всё реже встречаются

И обнимаются с нежностью.

Помню я правильность почерка.

Класс наш склонился над партами...

В сердце пульсирует точечкой

Дружба нетленная старая,

Не в интернете общение,

Смайлики или букетики –

Давнее что-то, душевное,

Школьные наши секретики;

Игры – всегда оживлённые,

Клятвы – всегда настоящие,

Наши глазищи влюблённые,

Руки, навстречу летящие.

Смотрим странички альбомные

Часто мы с радостью тайною.

Небо, пошли нам заботливо

Детства хоть ложечку чайную,

Вечер в компании искренней,

Смех без оглядки на статусы.

Шлю разноцветными листьями

Вам свой привет, одноклассники!

 

Пион

 

Он будто бы на царство посажён –

На столике журнальном, как на троне,

В хрустальной вазе высится пион

В своей багряно-розовой короне.

На заднем плане ряд серьёзных книг,

Под переплётом каждой дышит вечность.

На этом фоне жизнь пиона – миг,

Недолговечна розовая млечность.

Соседство это, согласишься ты,

Для строгих фолиантов – не обуза:

Цветы и книги, книги и цветы –

Нет на земле прекраснее союза!

Внутри пиона будто вечный бал,

А лепестки – наряды юных фрейлин.

Пион домашних всех очаровал,

Но век цветка уже давно отмерен.

А он глазам горящим нашим рад

И небу за окошком, что бездонно.

Впитали книги нежный аромат

Навек – Его величества пиона.

 

* * *

Растут повсюду одуванчики.

И кажется порой мне, братцы,

Что это – девочки и мальчики,

Которые вот-вот родятся.

 

Не пожалело лето штапеля

На золотистые панамы.

А солнце – в роли воспитателя –

Не сводит добрых глаз с поляны.

 

В июле чуть поблёкнут листики.

С раскрытым белым парашютом

Помчат подросшие пушистики

К родителям – своим маршрутом.

 

Бегут к ним мамочки и папочки.

Вот-вот обнимутся друг с другом.

Растите, девочки и мальчики!

Пусть будет мир над летним лугом.

 

 

ПОЧТАЛЬОНКА

 

А на праздничек – клеёнка в мелкий синенький цветочек.

Выпивает почтальонка за здоровье бедных дочек.

И за мужа... Он не бедный, он не сытый, не голодный,

он не слышит марш победный, он лежит в земле холодной.

 

Почтальонка выпьет рюмку и лицо в гримасе сморщит,

а потом наденет сумку... Да с крыльца сойти не сможет.

Ноги медленно, но ходят. И спина болит... Терпимо...

Только с той войны в народе почтальонка не любима!

 

Не любима дядей Колей, не любима бабой Натой.

«Не поймёте, черти, что ли: разве в том я виновата,

что носила похоронки, что с бедой входила в хаты...»

Сплюнет Колька – почталь-ёнка.... Смотрит Ната – виновата...

 

Так и мается Алёнка шестьдесят годков да с гаком.

Жизнь и счастье похоронка отняла, как булку с маком.

Ей и праздничек не нужен, рвётся старая клеёнка...

Свет в окошке – фото мужа, вечный свет – в углу иконка.

 

Почтальонка, почтальонка... Что ж разлита рюмка водки

на голубенькой клеёнке, мужем дареной молодке?

Хороводы праздник водит, пьёт родимая сторонка!

Но из дома не выходит бабка Ленка, почтальонка...

 

 

РАЗМЫШЛЕНИЯ В КАНУН ЮБИЛЕЯ

 

Я жил не так, старик, не так:

мог провести меня простак,

сосед обворовать.

Я слишком верил в чудеса,

в героев сказочный десант –

спасительную рать.

Случайных женщин ублажал,

не видя их змеиных жал,

что дремлют меж цветов.

А материнскую ладонь

вдруг отводил – меня не тронь...

Вот глупость мужиков.

Я был, как вешняя вода,

до тридцати не вил гнезда

и в сорок был старик.

А в пятьдесят вновь молод был

и вновь обрёл любовь и тыл,

влюбившись в детский крик...

Я жил не так, старик, не так:

я поздно понял, что верстак

важнее сцены, да!

Что есть перрон и есть вагон,

вокзал, буфет... Но перегон

лишь любят поезда.

Дорога – вот, что, друг мой, есть,

дорога – вот затишью месть,

и лени, и гульбе!

Дорога – мой тяжёлый крест.

Дорога – тяга к смене мест...

И долгий путь к Тебе.

Я жил не так, старик, не так,

я часто пятился, как рак,

в уныние и грусть.

И сомневался: буду ль в срок

у цели, выучу урок

и в жизни разберусь?

Частенько думал: опоздал...

Но грех роптать, Господь всем дал

по силам свой завет.

И значит, жил я так, как мог,

и верю – так управил Бог,

иной дороги нет.

Кто скажет мне, что жил не так –

друг, недруг, женщина, простак?

Притихну, не дыша,

чтобы услышать приговор.

Жил... И живу – не жлоб, не вор...

Так, как велит Душа!

 

* * *

Я созрел. Я хочу свою книгу издать

и не буду от вас своих планов скрывать:

пусть узнает весь мир о пиите!

Дивиденды меня успокоят вполне,

впрочем, речь не совсем о высокой цене –

о бесценности, если хотите.

Есть мечта и существенный ориентир:

я хочу, чтоб её зачитали до дыр,

чтоб вином заливали и кофе.

Пусть какой-нибудь юный филолог-студент,

получив её от президента в презент,

не узнает мой старческий профиль.

Чтоб на полочке было её не найти,

чтоб она, как и я, пребывала в пути,

лоск и цвет, и страницы теряя.

Чтоб в больничной палате лежала с тобой

и с солдатом, когда протрубили отбой.

Чтоб читали её, поверяя

каждый вздох или выбранный путь... Если б так!

Не сломались бы только перо и верстак,

не текла бы дырявая крыша.

Чтоб издатель поверил, редактор простил,

чтобы Бог милосердный грехи отпустил,

и мой сборник таким бы и вышел.

Остаётся не много, совсем пустячок:

сон и праздность повесить на дальний крючок

да отдать своё сердце страницам.

Пусть с подтёками крови, с ожогами глаз

долетят они всё же когда-то до вас,

как на волю попавшие птицы.

 

* * *

Какое прекрасное качество:

прощать чудакам их чудачества.

Влюблённым прощать нерешительность,

а любящим – ревность и мнительность.

Неумным прощать неумение,

беде – холод прикосновения.

Забывчивость – счастью и радости,

и недругу – сплетни и гадости.

Прощать и подонков случается...

Себя только – не получается.

 

ОСТРОГ НА ВАЛАХ

 

Центр России на периферии.

В.О. Ключевский

 

По-татарски «юл» – это дорога.

Кичкинейка – по-мордовски – Белый Ключ.

Помолились, помянули Бога –

Улыбнулось солнце из-за туч.

Стал с утра работный люд трудиться.

И Господь, благословив, помог.

С ними сотник Алексей Возницын

Строил грозный на Валах острог.

А когда-то жили здесь буртасы.

Враг прошёл по земляным валам.

Острый частокол, крутая насыпь –

Вот заслон надёжный степнякам.

Пусть теперь у стен по-волчьи рыщут –

Не пройти засечной им черты.

И на Налуёвском Городище

Есть для стрел кочевников щиты.

Триста сорок с гаком – это дата!

Зеленеет на валах трава.

Три народа стали, как три брата:

Русские, татары и мордва.

Здесь страны историю творили.

Маленькой столицей город был.

«Центр России на периферии» –

Так земляк Ключевский говорил.

А для укрепленья духа русского –

Если жить без веры – быть беде, –

Здесь во имя Дмитрия Солунского

Церковь освятили в слободе.

 

ДЕТСТВО

 

Холм в Городище.

Высокий собор.

Духовная пища

Душистых просфор.

От причащенья –

Радость в душе.

Благословенье

Дал Боже уже.

Детства мгновенья

Запомнятся просто.

Четьи-Минеи

Закапаны воском.

Лики святые.

Свечек свеченье.

Это Россия –

Без облаченья.

Село Можаровка –

Бедный приход.

Божья коровка

Спасёт в недород.

Есть за избою –

Большой огород.

С тыквой рябою

Там много забот.

Бездельничать не с кем.

Тяни лебеду.

С детства Ключевский

Приучен к труду...

Читает молитву

Священник отец.

Чаша налита.

Месяц – светец.

Запомнил в храме

Отца живым.

Остался на память

Ладана дым.

 

ПЕЧКА

 

Книга, а рядом коптилка –

Маяк бессонных ночей.

Жизни согрета жилка

Теплом родных кирпичей.

Тридцать лет и три года

На печке хворал Илья.

Так копила природа

Силу богатыря.

Русская буйная удаль –

Воплощается в мощь!

Бедное Чудо-Юдо

Сгинет бесследно в ночь.

И по щучью веленью –

Так по-бабьи добра –

По морозцу Емелю

Печь везёт по дрова.

Берёза звенит, как звонница.

Топор расторопно крут.

Вмиг чурбаки расколются.

Поленья – в печь скаканут!..

Пусть от бурана зверского

Ветер в трубе гудит.

Русская печь для Ключевского –

Родины архетип.

Понял он: в самом деле

На овчине в ночи,

От Муромца до Емели

Все мы – сошли с печи.

От прозрения дерзкого

Станет светло умам.

И ключами Ключевского

Жизнь откроется нам.

 

ЖУРАВЛЬ

Погибли парни в зоне СВО.

От горя горло журавля свело.

Как оберег, застыл он у колодца...

Попить водицы больше не придётся.

Их фотографии – в железных рамах –

На фоне восстановленного храма.

Архистратиг архангел Михаил

На подвиги крестом благословил.

И тяжестью всей неба коромысло

На плечи вдовьи горестно нависло...

 

КРЕСТ

Кровавые рябины грозди

Склоняет над могилой лес.

На русском горестном погосте

Гостомельский поставлен крест.

Судьба Отечества избранника –

Тельняшка. Голубой берет.

Под фотографией десантника

Меж датами – от пули след.

В земле томятся смерти пленники.

В строю стоят колосья хлеба.

Поднялся в полосатом тельнике

Двадцатилетний парень в небо.

Под вечер в журавлиной стае

Летит он на закатный свет,

И в бездне голубой не тает

Десантный клин, став знаком Z.

 

* * *

Мы из тех, из далёких, времён,

Что сравнимы сегодня со сказкой.

Там Ильич был могуч и силён,

А Союз, словно дедушка, ласков;

Наш Гагарин – улыбчиво юн;

Телефон – в металлической будке;

Васька-кот был совсем не мейн-кун,

Одинаковы шапки и куртки;

Был живой, не компьютерный, мир;

Новый год – от фольги весь блестящий.

И не только вкуснейший пломбир,

Человек был вокруг – настоящий!

Он хотел и дружить, и любить,

И семью создавал не «на пробу».

Свой ценил незатейливый быт

И гудок, и рабочую робу.

Знал героев и помнил войну,

Плакал, фильм посмотрев, у экрана,

Был готов постоять за страну,

Как за девушку, в драке неравной.

Он зачитывал книжки до дыр

И мечтал об открытиях дерзких.

И сегодня наш держится мир

На плечах этих крепких, советских.

Кукла

Сказали просто: кукла умерла.

Другую купим. Дочка, хватит плакать!

Родные за свои взялись дела,

В земных проблемах были мама с папой.

Нелепо спор со взрослыми вести.

Но у девчушки замирало сердце.

Хотелось кукле ей сказать: «Прости!»

За то, что кто-то наступил на тельце.

На месте слон, виляет тигр хвостом,

И заяц рядом – ушки на макушке.

Одна лишь кукла где-то под кустом –

Не место в доме сломанной игрушке.

Не поддержал сестрёнку старший брат –

Лишь улыбнулся маленькой потере.

Не знала прежде девочка утрат...

В случившееся до конца не веря,

Воображала, грустно морща лоб:

На небе где-то кукла, не иначе.

Кладёт ладонь ей на животик Бог.

Её дочурка оживает, плача.

Не знала кроха, бант свой теребя:

Ко всем несчастным в ней проснулась жалость,

Но поняла: дитя – важней себя.

В ней любящая женщина рождалась.

Одноклассники

Так иногда получается:

За деловой повседневностью

Люди всё реже встречаются

И обнимаются с нежностью.

Помню я правильность почерка.

Класс наш склонился над партами...

В сердце пульсирует точечкой

Дружба нетленная старая,

Не в интернете общение,

Смайлики или букетики –

Давнее что-то, душевное,

Школьные наши секретики;

Игры – всегда оживлённые,

Клятвы – всегда настоящие,

Наши глазищи влюблённые,

Руки, навстречу летящие.

Смотрим странички альбомные

Часто мы с радостью тайною.

Небо, пошли нам заботливо

Детства хоть ложечку чайную,

Вечер в компании искренней,

Смех без оглядки на статусы.

Шлю разноцветными листьями

Вам свой привет, одноклассники!

 

Пион

Он будто бы на царство посажён –

На столике журнальном, как на троне,

В хрустальной вазе высится пион

В своей багряно-розовой короне.

На заднем плане ряд серьёзных книг,

Под переплётом каждой дышит вечность.

На этом фоне жизнь пиона – миг,

Недолговечна розовая млечность.

Соседство это, согласишься ты,

Для строгих фолиантов – не обуза:

Цветы и книги, книги и цветы –

Нет на земле прекраснее союза!

Внутри пиона будто вечный бал,

А лепестки – наряды юных фрейлин.

Пион домашних всех очаровал,

Но век цветка уже давно отмерен.

А он глазам горящим нашим рад

И небу за окошком, что бездонно.

Впитали книги нежный аромат

Навек – Его величества пиона.

 

* * *

Растут повсюду одуванчики.

И кажется порой мне, братцы,

Что это – девочки и мальчики,

Которые вот-вот родятся.

 

Не пожалело лето штапеля

На золотистые панамы.

А солнце – в роли воспитателя –

Не сводит добрых глаз с поляны.

 

В июле чуть поблёкнут листики.

С раскрытым белым парашютом

Помчат подросшие пушистики

К родителям – своим маршрутом.

 

Бегут к ним мамочки и папочки.

Вот-вот обнимутся друг с другом.

Растите, девочки и мальчики!

Пусть будет мир над летним лугом.