Сергей Зеткин

Два часа взаймы,
под проценты

Больше всего в жизни я ненавижу время. Не знаю, имеет
ли право признаваться в этом верующий христианин, всё же время – это основа созданной Богом материальной вселенной. Но мне кажется, что единственное назначение этого физического мега-явления – работать палачом. Самым хладнокровным, беспристрастным и профессиональным. Время представлялось мне всегда каким-то тяжёлым огромным колесом. Мы рождаемся, наглухо прикованными к нему цепями. Оно мерно прокручивается, и относительно него нам никак не поменять своего положения. Не вскарабкаться на годик-другой, не вернуться. Не отмотать назад. Оно уверенно опускает нас, распластанных, чтобы обыденно раздавить. Нам лишь остаётся завидовать тем, кто возник на этом колесе позже нас, кто опускается следом за нами. У них всё новое, у них – всё неизведанное, они ещё, может быть, по юности-глупости не поняли природу этого колеса. Даже наши плечи ниже их пяток.

А ещё с детства я, готовясь к чему-то радостному, сомневался: а существует ли оно, это радостное (День рождения, к примеру), на самом деле? Вот ты ждёшь его, готовишься, но оно неумолимо проходит, и оно всегда... в прошлом.

Такие глупые мысли должны были меня с возрастом покинуть. Но повзрослев, я стал ими терзаться ещё сильнее. А уж когда перебрался на север, к моим неразрешимым вопросам философа-самоучки добавились какие-то дебильные задачки из учебника по математике младшей школы. Что-то типа такого: «Мальчик Серёжа живёт в Новом Уренгое. Ещё немного, и у него поедет крыша. Помоги ему слетать в Москву.
Самолёт вылетает ровно в 8.00 и летит 3 часа 55 минут. Сколько будет времени, когда Серёжа приземлится в аэропорту «Домодедово»?

Задачка простая, ответ: 9.55. Да, именно так, а не «без пяти двенадцать». Лететь с востока на запад, то есть против часовой стрелки – единственный способ урвать несколько часов у безжалостного колеса.

Разница во времени с Москвой в два часа сулит нереально классный и удобный выходной. Если ты летишь в столицу отдыхать, тебе положен бонус. Классический, маркетинговый. Маркетологи обещают пакет молока «плюс 100 миллилитров в пачке – бесплатно!», и мозг покупателя дорисовывает, что это дармовое молоко, конечно, находится наверху пакета. Не на дне же, правильно? Если продаётся шоколадный батончик больше обычного, то где мы представляем дополнительный сантиметр шоколада, нуги, карамели и что там уж ещё? Конечно, в конце! Даже надписи «share size» или «super» написаны в конце обёртки. Важно не задумываться, что этикетку ты разрываешь как раз с правого края, и съедаешь бонус первым. И молоко бонусное выпиваешь раньше всего, потому что оно – сверху. Всегда запоминается последнее. А лучше запомнить подарок.

А вот с московским выходным так не получится. Его точно придётся «употреблять» с бонусных часов, и никак иначе. Самовнушение здесь бессмысленно.

Я о бонусных двух часах задумался, когда на один день в конце января вырвался в столицу. Да – на один день, больше чем за семь тысяч километров туда-сюда. Нормальные люди потусить в выходной в Москву выбираются откуда-нибудь из Твери. Но в этом случае, конечно, никаких бонусных часов не получишь. Да и нормальностью в моём случае и не пахло: ещё немного, и у меня реально отъехала бы крыша. И вовсе не потому, что я слишком долго безвылазно торчал в клетке замкнутых серых кварталов, надёжно охранявшейся по периметру стылой тундрой.
Наоборот, я совсем недавно её покидал и побывал на воле. На зимние каникулы я летал на «большую землю», и это было слишком душевно. Там – в нормальной зиме – был нормальный снег, а не какая-то несущаяся раскалённая стальная стружка. Там были печка и занесенные камыши на заледеневшем озере, треск дров и запах свежезаваренного чая. Там на яблоню перед окном, к висящей на ветке кормушке, прилетала деловитая шайка снегирей.

И всего этого опять не существовало, потому что существовало это всё в прошлом.

– Меня завтра не будет, – поставил я перед фактом генерального после вечерней летучки. Старого и сутулого руководителя все считали мудрым и за глаза с почтением называли «Бабаем».

Сидя во главе огромного стола, Бабай, не поднимая взгляда, невозмутимо поинтересовался:

– В запой уходишь?

– Близко к тому. Но пока нет. Пока просто лечу в Москву.

– Угу, – генеральный вздохнул. – Что-то у тебя как-то и банально, и буквально. «В Москву – разгонять тоску». И когда тебя ждать?

– Да послезавтра с утра.

– Ну что же. Лети.

И я полетел. А до этого, с вечера, зарегистрировался, взяв место у иллюминатора. И всем-всем столичным
друзьям написал в соцсетях, что буду в Москве. А потом спал на редкость спокойным и глубоким сном. Утром я за полтора часа вышел в морозную черноту полярной ночи (парадокс: это хорошее не может быть «сейчас», оно обязательно уже было «раньше». А вот полярная ночь – это такая ночь, которой плевать, что наступило утро. Она вполне уверенно перемещается в настоящее, хотя и должна находиться в прошлом). Времени было достаточно, чтобы ехать на автобусе, а не на такси. Автобус в – 45 градусов всегда кажет-
ся очень гостеприимным. А в этот раз салон после праздников оставался оформленным мишурой и мерцающими разноцветными гирляндами на окнах. Если б я не жаждал скорого полёта, автобус было бы жалко покидать.

Нет багажа, и регистрация пройдена накануне, и очередь на досмотр к моему приезду почти кончилась – как всё легко и быстро. И вот уже перронный автобус вёз меня к самому яркому самолёту – отмытому, блестящему, в фирменной зелёной ливрее, которая теперь напоминала рождественскую ёлку... Я сделал этот подарок сам себе.

Две длинноногих стюардессы с тугими пучками на головах ослепительно улыбались, встречая меня на борту. Какая разница, что с такой же нереальной радостью они встречали и толстого мужика, который пёр сразу за мной? Нет, в это мгновение я ступал со стылого трапа в тёплый и чистый салон, и в это мгновение только для меня идеальные девушки расплывались в белоснежной улыбке. Это мне – «доброе утро», это меня они так «рады видеть на борту».

За иллюминатором, возле которого я размяк в уютном кресле – другой мир. Этот мир я только что покинул и теперь с превосходством и небрежением мог отстранённо рассматривать. Хотя рассматривать нечего. В этом мире бетонная плита переходит в ледяное поле, стоят ограда с колючей проволокой, безликие здания, электростанции и трансформаторы. Мелкий и жёсткий снег убегает над полем, словно безуспешно спасается от ветра. В принципе, всё то же самое, что и во всём городе. Если турист хочет посмотреть на Новый Уренгой, ему даже не нужно выходить из самолёта.

А потом был жёсткий и гулкий взлёт, был крепкий чёрный чай с лимончиком. И был Урал. В один момент молочное поле облаков расступилось, показав заснеженный хребет. Вероятно, полярная ночь здесь уже не властвовала, потому что горы освещались дневным светом. Но главное... главное то, что в один момент, одним взглядом я смог увидеть и правый, и левый склоны горной системы в тонком её месте. Мои глаза несколько секунд смотрели сверху на Азию и Европу одновременно...

А потом командир экипажа объявлял, что мы готовимся к посадке и что погода в столице хорошая. Ха! Это я и так знал – мало мест на земле, где погода могла не казаться человеку, прилетевшему из Нового Уренгоя, хорошей.

За иллюминатором уже виднелись подмосковные шоссе и куча многоэтажек, а потом резко появилось бетонное поле Домодедова. В аэропорту мне не нужно было ждать багажа, и я выскочил на улицу к аэроэкспрессу. Боже, этот воздух... Как обычно описывают московский воздух? «Загазованный», «грязный», кто-то говорит даже «удушливый». Такого никогда не скажет человек, прилетевший с Ямала. Вый-
дя из аэропорта, я успел сделать три-четыре шага, прежде чем вздохнуть полной грудью. Лёгкие наполнились будто густым киселём, голова закружилась. Этот воздух нужно было не дышать, а черпать ложкой. Он был ароматным, он был вкусным и по-настоящему свежим. Не морозным, а именно свежим. Удивительно, но в этот момент январское Подмосковье пахло поздним мартом, в воздухе плавали едва заметные запахи огурца или арбуза. Наверное, на самом деле так пахнет уверенно тающий снег.

В аэроэкспрессе я снял сапоги, с ногами устроившись в кресле по ходу движения у окна. Поезд быстро нёсся к
Москве, а за окном менялся ландшафт. Свобода. А потом был короткий переезд в метро от «Павелецкой» до «Кропоткинской» – несмотря на рабочее утро, трое моих московских друзей уже ждали меня на прогулку. Мы решили начать культурно и пойти в Пушкинский музей на выставку каких-то гравюр – предложение моей университетской старосты, заядлой ценительницы искусства.

При выходе из метро у Храма Христа Спасителя меня ждали первые объятия. Это были пока сплошь однокурсники: нескладный интеллектуал Фёдор в своём неменяющемся жёлтом мятом плаще – самый старший из нас, самый застенчивый, который, однако, не пропускал ни одной из наших встреч; староста Кариночка, в неё была (а может и оставалась) влюблена вся мужская часть группы, и даже я пробовал за ней ухаживать; начинающий риэлтор и начинающий писатель Андрэ – когда-то большой любитель и знаток рок-музыки, винтажных тачек и необычного алкоголя.

– Пойдёмте быстрее в музей, а то холодно! – подгоняла нас Кариночка, пока мы орали, фотографировались и гримасничали. Холодно, конечно, не было, просто москвичи совсем изнежились.

Выставка была откровенно странная. В студенчестве мы часто ходили в Пушкинский смотреть Ван Гога. А потом ехали в какой-то неимоверный кабак и нажирались пивом. Сейчас нужно было смотреть развешанные всего на неделю в узком зале, похожем на коридор, чрезмерно аскетичные рисунки.

– Что мы смотрим? Зачем? – нетерпеливо бормотал
Андрэ. Ему отвечали что-то типа «пришли уж». Мне было неловко, что из-за меня все вынуждены смотреть на откровенно скучные листы бумаги, понуро сжавшиеся на стене музейного закуточка. Уйти было нельзя, я ждал своего друга детства, юности и молодости Дениса Михайловича –
«Дэна», «Михалыча». Он уже спешил в музей, отпросившись на весь день с работы. А ещё мы ждали самого близкого мне однокурсника Отто.

– Всё, я пошёл, – хмуро протянул мне руку Андрэ. – Рад был повидаться.

– Подожди хотя бы Отто! – неуверенно и обиженно пробормотала Кариночка.

– С ним я хоть каждый день могу встречаться.

– Но не встречаешься же никогда... Только если нас Мордвин собирает.

Удивительно. Прошла минута после ухода Андрэ – и появился Отто. Он с восторгом обнял меня, а потом Фёдора, громко хлопая по хребту, и с тихим трепетом – Кариночку. А ещё через минуту забежал радостный и раскрасневшийся Дэн с улыбкой от уха до уха. Он давно был своим
среди моих однокурсников, и все ему радовались, хотя когда-то смущались его пошлым шуткам и неожиданным поступкам.

И мы покинули культурную обитель, и понеслись в Гум, благо, что это всего пара станций по красной прямой. И как в студенчестве, когда мы собирались здесь только по самым редким радостным событиям – до такой степени в ретро-столовке на третьем этаже было дорогим пиво – мы поднялись, заняли столик на балконе галереи, так, что внизу под нами проплывал эскалатор, видны были красивые витрины снизу.

Боже, что это за место... Здесь всегда, с утра до вечера, играл негромкий расслабляющий джаз, переплетающийся с фоновыми звуками природы. Птичьим чириканием, например. Отовсюду лился свет разноцветных дорогих и стильных магазинов. От них же тёк аромат парфюма – такой интенсивный, что перебивал даже запах стилизованной столовой, цены в которой были дороже ресторанных. Здесь всегда можно было укрыться от настоящей зимней Москвы, когда она ещё не казалась такой тёплой из-за сравнения с Новым Уренгоем.

Мы с Отто взяли чай, все остальные – пиво. Отто был принципиальным трезвенником, а я и без того опьянел от мгновения: ещё с утра я был в самом холодном и тёмном месте мира, а сейчас отдыхал в одном из самых уютных и расслабляющих уголков, что когда-либо видел. И со мной люди, которые готовы разделить и умножить эти уют и радость. Только ещё одного человека не хватало, но она вот-вот должна была подойти.

Оксана... Простая и добрая, долго дружившая со мной на «большой земле», пока мы не разъехались. Она – в столицу, я – на север. Все вокруг, а главное, мы сами, понимали, что это не просто дружба, что ещё вот-вот – и мы, наверное, будем вместе. Но не должно так быть, чтобы два абсолютно ненужных миру и неприспособленных к нему человека становились парой. Эта какая-то странная конструкция на двух шатких столбушках, которые никогда не смогут друг другу быть опорой, как бы ни хотели. Вот Отто – дело другое. Хоть и не лишённый интеллектуальности, а настоящий мужичок. Рыжий, крепкий, коренастый, с золотыми руками, рачительный, хозяйственный, рациональный. У него всё спорилось, кроме личной жизни. Он, например, на двух наследственных садовых участках в Подмосковье отгрохал своими руками жилые дома. Когда Оксана ушла из «Останкина», решила проститься с мыслями о журналистике и устроилась в магазин косметики, то рассказывала мне об этом по скайпу с плохо скрываемой тоской. Она ютилась в комнате у тётки, работала до десяти вечера, начала страдать отекающими ногами, и Москва не давала ей больше ничего, в том числе – надежду. Почему-то я сразу подумал об Отто, который завершал ремонт на своей кухне, и писал мне, что это, по сути, бессмысленно, потому что «на ней нет и никогда не будет хозяйки». Все годы нашей дружбы я знал, что Отто терзается какой-то старой душевной травмой, он постоянно (постоянно!) об этом говорил и тосковал. А ещё я знал, что Оксана не была на самом деле воздушной творческой личностью, ей очень хотелось семью, детей и быть хозяйкой на чьей-то кухне.

Было очень легко их познакомить, я просто пригласил обоих на встречу, когда в очередной раз тусовался в
Москве. Причём до этого спросил у обоих разрешения – для максимальной эффективности. Познакомиться они оказались не прочь, Отто вообще признался, что «обалдел от её фотографии». В конце вечера они ехали бок о бок в метро на вокзал, посадили меня на аэроэкспресс...

– Ну, как у вас прошёл оставшийся вечер? – самодовольно написал я потом Оксане, присовокупив подмигивающий смайлик.

– Нормально. Твой друг взял меня под руку, проводил до метро и ушёл в другую сторону. Может, он на автобусе предпочитает добираться, или просто хотел от меня отвязаться.

Я написал кучу вопросов Отто. Всё сводилось к одному: она ему что, не понравилась?

– Она обалденная. Слишком хороша для меня и моих тараканов. Я не буду к ней лезть и портить жизнь. И ты тоже к ней не лезь.

Лезть к Оксане я и не собирался. Но это стало для меня уроком: не нужно лезть и к тараканам Отто.

И вот мы уже видели её, быстро стучащую сапогами по галерее в нашем направлении – в чёрной куртке нараспашку, со сбившимися светлыми волосами, неровно покрывшими болтающийся капюшон. Радостная, смеющаяся...

Я встал, чтобы принять у неё куртку, и сразу утонул в её объятьях. А потом утонули все остальные – и Кариночка, и, конечно, Отто. Мы сидели и смеялись часа три. Все уже позабыли, что пришли на встречу конкретно со мной –
каждый разговаривал с каждым, находя самые неожиданные темы. Только скромный Фёдор молчал и улыбался, растёкшись обильными боками из-под старых брюк на металлическом стуле. Ему, как и мне, просто нравилась эта компания и эта обстановка.

Наконец мы встали. Кариночке нужно было ехать домой в Солнечногорск, и мы ринулись провожать её к метро. На прощание я взял её двумя руками под локти, так, что её варежки легли на рукава моей куртки. Она стояла и нежно улыбалась, глядя мне в лицо глубокими чёрными глазищами.

– Привези мне в следующий раз образец какого-нибудь ненецкого художества.

– Да у нас такого нет, – я пресёк желание начать рассказывать о новоуренгойских бетонных коробках, окружённых тёмной пустотой тундры.

– Тогда просто присылай селфи и фотки севера. Не забывай меня никогда-никогда, – она развернулась и побежала вниз по ступенькам «Охотного ряда». Перед тем как скрыться, Кариночка ещё раз к нам повернулась и озорно помахала варежкой.

– Я для себя открыл классное антикафе в древнем доме на «Чистых». Можем перебазироваться туда, пока ещё не совсем пьяные. Если вконец нажрёмся, то уже не пустят, – предложил Дэн, и мы, конечно, согласились.

Антикафе на втором этаже величавой высотки оказалось каким-то чересчур домашним. Пёстрые чашки, какао в деревянном буфете вдобавок к привычным чаю и кофе, разнокалиберные пуфики, ковры на полу... Дэн заставил каждого из нас погонять с ним в настольный хоккей, а потом мы дружно заняли угол одной из комнат поменьше – вдали от студенческой компании, рубившейся в плейстейшн. Мы с Оксаной и Дэном уселись на уютный диван, застеленный коричневым пледом, Отто и Фёдор – в подранные тёмно-бордовые кресла, а между нами оказался круглый деревяный стол. Я полностью размяк.

– Друзья, я счастлив, – признался я.

– Погоди, я гитару видел. Сейчас для вас что-нибудь сыграю, хотите? – загорелись глаза у Отто.

– Очень не хотим! – воскликнул Дэн, но Отто всё равно приволок и быстро настроил гитару и забренчал непонятную мелодию. Это оказалась песня «Пикника», не
совсем ровно переложенная на акустику. Потом были «Нау» и Кипелов. Мы безголосо подпевали, пришли четверо незнакомых парней, оторвавшиеся от приставки. А потом мы пили какао, и Оксана призналась, что после пива это особенно странно.

О времени я не помнил до того момента, пока молчавший и улыбавшийся Фёдор не изменился в лице, проговорив, что ему пора: нужно добираться в Электроугли. Он попросил его не провожать, но мы пошли в прихожку, где Фёдор напялил свой нелепый плащ.

– Спасибо тебе большое за всё это, – пожал он мне крепко руку и утвердительно потряс головой, став похожим на большого суслика.

Мы остались вчетвером. Я взглянул на циферблат телефона: без четверти девять.

– А у тебя самолёт во сколько? – мрачно поинтересовался Дэн.

– Полпервого.

– Слушай, как бы пора.

– Да я и сам знаю. Просто не хочется уходить.

– А уж мне-то как не хочется, – вздохнул он. Я понимал, что Дэну, может быть, в его повседневности ещё менее уютно, чем мне: он на постоянной основе жил в хостеле. Утверждал, что так удобнее – постоянно меняют постельное бельё. Но то и дело Дэн жаловался на матершинные разговоры соседей, на омерзительный устоявшийся запах немытых тел.

Мы попрощались с нашими новыми знакомцами-студентами и вышли на улицу. Я поёжился.

– Зябко.

– Так январь вообще-то, – хмыкнула Оксана. Но с утра тоже был январь...

– Мордвин, мы едем провожать тебя в аэропорт, – заявил Отто, хлопнув меня по плечу.

– Точно! А потом вскладчину возьмём такси до города! –
обрадовалась Оксана.

– «Вскладчину»! – передразнил Отто. – С тебя что ли кто-то деньги возьмёт?

Я представил, как друзья будут нервничать в аэропорту, торопиться в ночную Москву и ждать, пока я наконец уйду на досмотр. Так себе перспектива.

– Не надо со мной в аэропорт, – отрезал я. – Не хочется портить этот вечер.

– Чем? – удивился Дэн.

– Долгие проводы, сопли, слёзы, разговоры...

– Разговоры?! Тебе уже с нами поговорить неохота? Ладно, будем молчать.

Мне и расставаться с ними не хотелось, тем более, даже по Кольцевой до «Павелецкой» дорога займёт совсем
недолго...

– Слушайте, я что подумал: давайте сейчас доедем до «Комсомольской», а потом поедем против часовой, задом наперёд...

– Мордвин, начинается, – вздохнул Отто. – У тебя всё всегда шиворот-навыворот и задом наперёд...

– Нет, серьёзно. Отто, тебе переться до «Юго-Западной», ты с «кольца» переходишь на «Парке культуры». Дэн, ты едешь на «Шаболовку», переходишь на «Октябрьской». Оксан, тебе – на «Южную», переходить – на «Добрынинской». А я – на «Павелецкую»! Мы друг за другом выходим, и я смогу вас всех проводить!

– Может, логичней ехать нормально, а не задом наперёд, и, наоборот, нам тебя проводить, а потом выйти друг за другом? – со скептичной логикой спросила Оксана.

– Я хочу с вами побыть подольше. И проститься с каждым по отдельности.

– Мордвин... – вздохнул Отто. – Никто никогда не поймёт твоей логики. Если это понятие к тебе применимо. Но –
как хочешь. Никто не против?

– Никто! Но раз ему не хотелось с нами разговаривать, то едем всё равно молча! И пусть молча с каждым по отдельности прощается! – заявил Дэн, решив всё довести до абсурда. Ему, наверное, и самому было грустно.

И мы дошли до метро, спустились, быстро доехали до «Комсомольской», а потом перешли по коричневой древней плитке в бурлящем потоке, спешащем к трём вокзалам, на «кольцо». На все попытки заговорить с друзьями они, кривляясь, отворачивали от меня лица.

Мы сели в поезд в направлении против часовой, встали кучкой. С каждой станцией вагон пустел. На «Краснопресненской» зашли две прекрасные бабушки в одинаковых, удивительно для московского января чистых, светло-серых пальто. Они сели в паре метров от нас. А потом была «Киевская», и...

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция: «Парк культуры».

Отто встал напротив меня и поставил в воздухе согнутую в локте правую руку. Я хлопнул по ней и сжал, мы приблизили головы и соприкоснулись лбами. Поезд шумно нёсся по перегону, мы стояли, пошатываясь и опираясь друг на друга. «Парк культуры» ворвался электрическим белым светом в вагонные окна, вагон остановился и распахнул двери. Рука Отто разжалась, он, не оборачиваясь, молча и
быстро вышел.

– ...Следующая станция: «Октябрьская».

Ко мне вплотную приблизился Дэн и повторил все движения Отто.

Хотелось, чтобы перегон растянулся, чтобы произошёл какой-то разрыв пространственно-временного континуума. Но тёмный коридор вновь разорвался болезненным светом бетонной норы, призванной соединить две линии подземки и разделить наши пути с Дэном, которые соединялись всего на несколько часов. Он посмотрел мне в глаза, улыбнулся, кивнул и вышел.

– ...Следующая станция...

Оксана сделала шаг вплотную ко мне и положила руки в перчатках на мои плечи. Я привлёк её к себе за талию одной рукой, второй хватанув поручень. Когда она приблизила лицо, у меня ожидаемо перехватило дыхание. Вагон, качаясь, бил её светлыми волосами по моим щекам. Она сделала движение мне навстречу губами, но я комично прикрыл себе рот указательным пальцем, словно призывая к тишине. Палец разделил наши губы, не давая завершить даже невинный поцелуй. Оксана засмеялась, но в этот момент поезд натужно вошёл на «Добрынинскую» и остановился. Она вышла, встала напротив окна и отправила мне этот поцелуй воздухом.

Впереди была «Павелецкая», и вот я уже сам встал напротив дверей и обратил внимание на сидящих бабушек. Обе смотрели на меня с одобрительной улыбкой, очевидно созерцая до этого наши бессловесные прощания с друзьями. Перед тем как выйти из вагона, я улыбнулся им и кивнул.

В аэроэкспрессе я вроде бы уютно устроился в кресле в надежде расслабиться, но понял, что страшно устал. Странно, вроде, отдыхал весь день.

Огромный аэропорт встретил меня бесконечными непонятными очередями. На досмотре пришлось скидывать куртку и снимать сапоги, и сил едва хватило, чтобы вновь их надеть. Забитый под завязку хмурыми мужиками перронный автобус вёз долго и как будто нехотя.

Это была другая авиакомпания, и не было яркой зелёной ливреи, самолёт был обычным белым «Боингом». С холодного трапа встречали удивительно похожие друг на друга два огромных квадратных стюарда с красными сердитыми лицами и мясистыми носами.

Я заранее зарегистрировал себе место у окна. Упав в кресло, я планировал посмотреть на огни ночной Москвы при взлёте и наборе высоты. И выпить, конечно, потом чай с лимончиком. Вот на такой грустноватой, но интересной ноте должен был завершиться мой московский выходной.

Очень потянуло в сон, мы, казалось, бесконечно ползли по рулёжке, а потом долго стояли на взлётной полосе. Но вот, наконец, самолёт резко рванул вперёд и ввысь, и...

Я очнулся от глухого неприятного стука снизу. Самолёт вновь катился по бетону, а потом встал. У меня дребезжала голова, ужасно ныла шея. За окном темноту разрезали прожекторы, по снегу от ветра быстро убегал целлофановый пакет, пока не упёрся в сетчатую ограду, предоставленный на растерзание ледяному и колючему потоку. Я понял, что сейчас и мне нужно будет окунуться в ледяной ветер, и содрогнулся.

«Дамы и господа, наш самолёт приземлился в аэропорту города Новый Уренгой. Погода в Новом Уренгое морозная, температура – 38 градусов. Просим оставаться на
своих местах...»

Я взглянул на циферблат мобильного. Время – 6 часов 25 минут. 3 часа 55 минут полёта плюс два часа следующего часового пояса.

Хотелось валиться и лежать. Хотелось в душ. Хотелось чай с лимончиком. Но уже через час нужно быть на работе. Ладно, можно опоздать, чтобы переодеться. Но не более. Ужасная ночь, и впереди – мучительный день. И как бы пригодились эти два часа, которые оказались не бонусом. А кредитом с лютыми процентами.

Битый изумруд

Когда я в юности мечтал увидеть северное сияние, то представлял себя в суровой безлюдной тундре. Вот я стою с двумя немёрзнущими огромадными маламутами посреди снежной пустыни, медленно открываю термос, делаю глоток горячего...

Спокойные глаза на обветренном лице всматриваются в небо...

Псы тоже поднимают морды, словно чувствуя пафос момента... И вот – чернота озаряется яркими цветами. Чудо.

Но реальность оказалась иной.

...Десятый час вечера. Наша пьяная компания весело набилась в лифт серой «панельки» и поднимается на десятый этаж, в гости к нашему фотографу Асе.

Асе – шестой десяток, она недавно взяла «однушку» в ипотеку, и с дочерью сделала ремонт на кухне. Вся остальная квартира застыла вчерне. Тихая и красивая дочка Вика теперь спит в комнате прямо на стяжке, а через стенку на кухне ночи напролёт собираются полубогемные творческие компании. Мы с Настей тоже там частые гости.

Настя – начальник креативного отдела нашего медиа-холдинга. Вокруг множество газовых и нефтяных компаний, у всех нехилые бюджеты на имидж; к региону при-
сматриваются всякие бренды – производители часов и яхт, дистрибьютеры люксовых машин; застройщики в южных городах пытаются понять, как доходчивей объяснить газовикам, что на пенсии нужно жить именно у них, да и инвестиция в квартиру у моря – штука стоящая. Реклама на богатом севере нужна им всем, причём не обязательно что-то замысловатое, можно просто ярко, броско, богато и дорого. Иногда до пошлятины. Рекламы много, под это даже открываются местные телеканалы и глянцевые журналы, одним из которых я руковожу.

Мы бы долго с Настей выясняли, подчиняется ли она и её несколько дизайнеров и видеографов мне, новоиспечённому и не совсем успешному руководителю редакционно-издательского управления, если б не зародившаяся взаимная симпатия. И даже вроде как отношения.

– Если б мне сказали тебе подчиняться, я бы всех послала, – меланхолично констатировала Настя. Нас называют самой странной парой в городе. Наверное, поэтому мы так органично вписались в интерьер Асиной кухни.

Но в этот раз мы поднимаемся к Асе вовсе не за тем, чтоб вдрызг догнаться или поумничать за вычурными разговорами. Нет. В опубликованной нами на прошлой неделе городской газете мы буднично вписали в прогноз погоды: «Северное сияние». Чего мы только не анонсировали на протяжении последних недель. И морозы – 52 градуса («Охлаждение ветром. Ощущается как – 60»). И «шквалистый ветер», который можно было охарактеризовать как-то более эмоционально, потому что ветер оказался таким, будто загоняют стекло под кожу. И нулевую видимость. И даже ёмкое «Дым» – до сих пор непонятное мне природное явление: при температуре ниже пятидесяти градусов столбы, деревья и дома словно источают то ли пар, то ли непроглядный туман.

А вот северное сияние не анонсировали.

Мы, конечно, не едем в тундру, а забираемся в одну из множества местных панельных многоэтажек. Благо, что Ася живёт под самой крышей и у неё есть ключи от подъездного люка на верх.

– Подождите, пожалуйста, одну минуту, – на десятом этаже открывается одна из квартир, и на площадке появляется женщина в персиковом халате. – Послушайте, вы же интеллигентные молодые люди. Ну вы если у неё собираетесь, – соседка кивнула на Асину дверь, – не орите
ночью матом. Что вы там за похабщину по ролям деклами-
руете...?

– Не знаю, – я пожал плечами. – Алешковского поди.

– Ну переходите на Довлатова, или читайте вполголоса! –
и женщина хлопнула дверью.

Мы переглядываемся. Мой заместитель и друг Димка задаёт резонный вопрос:

– Кто вообще в этом городе может знать Довлатова? Она что, когда-то по пьяни собиралась в Питер, но ошиблась самолётом?

Но нам не до литературы: открывается другая дверь и появляется радостная Ася – уже в пуховике и с бутылкой коньяка в руках.

– Пойдёмте сразу на крышу! – громко говорит она. – Возьмите кто-нибудь стаканы и сыр с кухни.

На обледенелой крыше протоптана тропа к трубе, перед ней наметён странный дырявый полутораметровый сугроб. На самом деле под ним скрывается Асин письменный стол, который её друзья вынесли ещё на ново-
селье. Даже зимой Ася умудряется его нехитро сервировать. Правда, сейчас из снега торчат осколки стекла вперемешку с жёлтым льдом.

– Блин! Идиоты из «Молнии» позавчера пиво не убрали, – поясняет Ася, демонстративно сокрушённо качая головой, и вновь скрывается в люке. «Красная молния» – это муниципальная газета. Её журналисты, конечно, тоже часто гостят у Аси.

Ася спускается за своей драгоценностью – рюкзаком с камерой и сильной оптикой, чтобы, появись северное сияние, сразу начать фоткать, пока мы глазеем в небо.

В ожидании чуда мы быстро уговариваем коньяк. Стаканы никто не принёс, поэтому пьём из горла по очереди. Зато всё же захватили полголовки сыра и каждый понемногу и деликатно откусывает от неё, заедая особенно приятное на морозе жжение.

Но холод всё равно даёт о себе знать. Все ёжатся, стараясь поглубже утопить головы в капюшоны дутых курток. Время – половина одиннадцатого. Настя посматривает на дисплей мобильника. Я знаю причину её беспокойства: она обещала вечером поговорить с родителями по скайпу. Те живут в Подмосковье, поэтому есть фора в два часа: когда у нас будет полночь, у них – ещё только десять. Но до этого мы хотели чуть-чуть погулять вдвоём по заснеженной реке. Месяца два назад мы почти каждую ночь бродили по застывшему руслу, держась за руки в варежках. И сейчас стараемся повторять этот ритуал, словно нам также постоянно хочется быть вместе. А потом я должен посадить Настю в такси, и она уедет на другой конец города, в такую же, как и у меня, комнату в служебной «трёшке». Фирма снимает нам всем квартиры, и они становятся коммунальными. Со мной в квартире живёт Димка, а третья комната пустует, потому что никто долго с нами не выдерживает. Настя обитает по соседству с инженером с кабельного телевидения, которое также входит в наш холдинг, и пожилыми супругами (эта чета тоже работает в нашей фирме, но никто не знает, чем она занимается). Пару раз в неделю я остаюсь у Насти ночевать, но я просыпаюсь, когда она уже уходит на работу. Месяц назад я в одиночестве готовил себе завтрак и разрушил в холодильнике полку её соседей. Кухню мы не можем оттереть до сих пор. Раз в неделю, наоборот, с ночёвкой у меня остаётся Настя. «Но в этом дурдоме же невозможно!» – говорит она невыспавшаяся утром на работе. На самом деле в нашей с Димкой квартире не всегда шумно. Не всегда мы пьяными орём в его комнате в микрофон караоке, и не всегда он срочно среди ночи поднимает меня, чтоб поделиться впечатлениями от очередного свидания, завершившегося полчаса до этого. Я часто вечером – в куртке, с ботинками в руках – прокрадываюсь в свою комнату, не зажигаю свет, но включаю без звука телевизор. У меня лучшая комната – не такая большая, как у Димки, но зато с балконом, который выходит на шоссе, с широченной кроватью и с большим столом в углу, где теперь водружены электрический чайник, чайный набор и рядом ноутбук. Я могу распластаться на покрывале и слушать улицу. А потом заварить себе чай и читать книги с экрана планшета... Такого моего тихого и прячущегося досуга никто не понимает. Кроме Насти. Но при этом – парадокс – я стал осознавать, что проводить время нам лучше порознь, чем вместе...

Но в этот вечер на крыше я обнимаю её сзади, прижимаю к себе, словно стараясь согреть. Это бессмысленно, потому что куртки точно погасят наше тепло, сделают его неощутимым.

– Всё. Я пошёл, – не выдерживает ёжащийся Димка.

– Не будешь ждать?

– Не, с меня хватит, – он с хрустом прошёл к люку и быстро скрылся в подъезде.

Мне после этого беспокойно за Настю – не окоченеет ли, дождётся, или нам тоже придётся уйти без своего трофейного впечатления, о котором можно рассказать родным и друзьям.

– Может, спустишься к Асе? Я позову, когда начнётся, – отогнув капюшон, тихо говорю ей в лёгкие кудри, которые от моего дыхания мгновенно покрываются седым налётом. И осторожно добавляю: – Если начнётся...

– Подождём пять минут, – небрежно говорит Настя, словно совсем не чувствует мороза. Но неожиданно она напрягается в моих объятиях и уже другим, громким, голосом выкрикивает, запрокидывая голову, так что ее капюшон холодно утыкается мне в лицо: – Смотри! Вот!

Чёрное небо нехотя разрезается тускло-зеленой неровной линией. Лентой. Длинной-длинной саблей. Линия будто проявляется, становится чуть ярче. Но она всё равно не такая яркая, какой я видел северное сияние на фотогра-
фиях.

– Обалдеть, – тихо выдыхает Настя, и я будто удовлетворён, что она не разочарована. – Ась, ты фоткаешь?

– Да, работаем, – сухо и собранно отвечает сбоку хозяйка, вскидывая уже собранную камеру. Раздается треск объектива, и я понимаю, что кроме него не осталось больше никаких звуков – ни на крыше, ни на улице внизу. Ни в городе, ни в тундре. Наверное, нигде в мире. В полной тишине зелёная лента в небе дёргается краями, пританцовывает, и даже нутро у неё всё беззвучно движется, будто наполненное миллиардами несвязанных друг с другом
песчинок.

– Как изумруд, – шепчет Настя, а мне думается, что и она на самом деле ожидала большего.

– Да, битый. Как перетёртый в пыль изумруд, – отвечаю я.

– Тебе не нравится?

– Мне очень нравится. Мне вообще кайфово.

Настя ёжится, подёргивает плечами и сильнее вжимается в меня.

– Это всё наша разреженность воздуха, – никогда Настя не меняет свои меланхоличные интонации, даже когда шутит или радуется. – У тебя гипоксия, от неё эйфория.

– А заодно и галлюцинации. На самом деле нет никакого сияния.

– Ага, и нас тоже нет.

Ася, не обращавшая внимания на этот трёп, похоже, закончила съёмку и со своей обычной доброй тёплой улыбкой поворачивается к нам:

– Друзья сердечные, давайте я вас пофоткаю на фоне неба.

– Давай, глюк, – отвечаю я, а Настя наконец признаётся:

– Как же я замёрзла.

Дома, спустя два часа, я судорожно пытаюсь отогреться. Хуже всего рукам. Вначале их совсем не чувствуешь, потом покалывает, а после, минут пятнадцать, испытываешь непередаваемые ощущения – эту боль унять невозможно, нужно перетерпеть, гладя кисть кистью, прыгая от угла до угла или стуча лбом об стену.

Утром, продрав глаза, я привычно нахожу телефон на одеяле и проверяю сообщения.

«Лови! Не благодари :)» – пишет Ася, и тут же – ссылка, очевидно, на ночные фотографии. Она всегда молниеносно отбирает снимки, если убеждена, что они кого-то могут осчастливить.

Но мне переходить по ссылке пока не хочется. В соцсетях – уведомление о новом Настином посте.

Перейдя в её аккаунт, я от удивления даже приподни-
маюсь на подушке.

«Северное сияние прекрасно...

Пы.Сы. Фотки, конечно же, Асины» – как всегда лаконично отписалась Настя полседьмого утра, прикрепив девять фотографий – очевидно из тех самых, что Ася прислала и мне тоже.

Панорама преобразившегося блестящего огнями города под нависшей тяжёлой торжественной зеленью; уверенно прочерченный яркий путь на идеально монотонной черноте; серый карниз многоэтажки, диссонирующий с потрясаю-
щим полярным сиянием над ней. И везде, на каждой фотке, оно было невообразимо сказочным, чистым, праздничным, как мозаичное стекло. На предпоследнем снимке, по центру
ярко-зеленой линии, было Настино лицо. Она сдержанно и таинственно улыбается, из-под капюшона выбиваются волосы в инее. Последняя фотография – с обнимающимися нами: мы обернулись лицом к лицу, волнительно вгляды-
ваясь в глаза друг другу (намёк: через секунду мы будем целоваться, но это останется за кадром), а сверху на нас опускается блестящий зелёный балдахин. Мы словно полностью друг другом поглощены, и между нами что-то
прекрасное и серьёзное.

Настин аккаунт бомбит от лайков и комментариев. Пишут и наши северные коллеги, и её подмосковные друзья: «Как же это красиво», «Как я тебе завидую», «Ого! А ты там живёшь полной жизнью. Во всех смыслах :)», «Какие вы красавчики!», «Такое я только на картинках видела!!!» –
и всё в таком духе. Комментарии прибывают в реальном времени, лайков переваливает за сотню.

Я было хотел тоже написать комментарий: на самом деле, такое я и сам видел только на картинках. Но сдерживаюсь, откладываю телефон и иду на кухню. Но там со
своим гаджетом сидит Димка. Рядом на столе – забытая им тарелка с завтраком.

– Ну вы даёте! – с удивлением и возмущением вскиды-
вает он на меня взгляд. – Не могли мне позвонить, возвратить?

– Да поздно уже было, я думал, что ты спишь.

– По фоткам не скажешь, что много времени прошло. Вы же даже не замёрзли, – потыкал утвердительно пальцем по дисплею Димка, а потом пристально на меня посмотрел. –
Или вам не до холода было?

– Не знаю, – я пожал плечами. Но не выдержал и добавил: – Было офигенно.

Чин-чин

«С завтрашнего дня начинаю новую жизнь!»

«Завтра кардинально меняю свою жизнь!»

«Завтра у меня начнётся новая жизнь».

Пётр Александрович шёл по хлюпающей жиже под
ноябрьской холодной моросью и задавался вопросом: почему любой человек, восклицавший банальную фразу про грядущее начало «новой жизни», делал это, во-первых, с убеждённым оптимизмом, а во-вторых, так громко и напористо, будто не верил в подобное ожидание и старался
своим тоном убедить в неотвратимости перемен и собеседника, и самого себя.

Зато сам Пётр Александрович точно знает: завтра начинается кардинально новая жизнь, которая не сулит ничего хорошего. Потому что сегодня – последний день четвертьвекового существования «Регион-курьера», еженедельной газеты, где Пётр Александрович служил главным редак-
тором.

«Служил... слово такое ретроградное. Доисторическое. Как и я сам», – горько подумал экс-руководитель и поёжился в своей лёгкой куртке песочного цвета.

Впрочем, «служение» было самым точным определе-
нием для работы Петра Александровича. Ему едва исполнился 31 год, когда учредители в меру зубастого и в меру влиятельного городского издания вынесли Петрову кандидатуру на собрание редакционного коллектива. Могли утвердить главным редактором административно, спустить сверху, но решили «совершить демократию», как любил выражаться Семён Степанович Пивоваров. На тот момент он с группой таких же борзых то ли коммерсантов, то ли бандитов заправлял в области лимонадным цехом, первой коммерческой сетью аптек, десятком страшных продуктовых павильонов из серого пластика и несколькими на ладан дышащими предприятиями в промзоне. В «девяностых» эти предприятия были ветхими цехами и ржавыми кузнями. Пётр ещё корреспондентом объездил и изучил их все, малюя «имиджевые экономические статьи», то есть рекламу. Они с фотографом были просто в ужасе: молодой березняк, растущий посреди дороги к воротам; дырявые кирпичные стены с отпавшей штукатуркой; обвалившиеся стропила и торчащие прямо над головами работяг куски позеленевшего шифера. Рабочие тогда говорили, что даже радуются отсутствию нормальной крыши и стен. «Мы на свежем воздухе, пусть и дождём иногда мочит. А в закрытом помещении давно бы все лёгкие повыплёвывали», – объяснил долговязый паренёк, закопчённый сажей. В нескольких цехах стояли старые плавильные печи. Здесь лили металл, игнорируя какую-либо технику безопасности и экологические нормы. Другие предприятия раньше были мастерскими по ремонту тракторов, косилок-сеялок и даже комбайнов. Непонятно, зачем вообще энергичные и расчётливые новые хозяева завладели этой умирающей некогда социалистической собственностью, но она сразу стала приносить огромный убыток. Он с лихвой покрывался лимонадным цехом, вернее, его слабоалкогольной линией. Экономическая схема Семёна Степановича Пивоварова, отчисленного с третьего курса Московского торгового института, а после в родном городе объединившего своих полууголовных друзей в холдинг «Регион», была проста до наглости: порошок «Инвайта», оптово закупавшийся целыми вагонами, разбавлялся водой со спиртом («Пусть и самым дешёвым, но всё равно пищевым!» – гордо объяснял Петру Семён Степанович, и сразу добавлял: – «Но ты о рецептуре вообще не пиши. Это – лишнее»). Ароматизированной бормотухе, для получения которой не нужно было тратиться даже на краситель, давали в соответствии с цветами псевдозападные названия: «Вайлд оранж», «Черри», «Претти меллонс» и «Биттер».

– Мы что, нашли «Инвайт» со вкусом дыни? Какие еще «меллонс»?! – спрашивал у Пивоварова его друг детства и новоявленный компаньон Андрей Андреевич.

– Да не знаю я. Желтоватое что-то... А «меллонс» звучит эротично, – отмахивался Семён Степанович.

– Знаешь, по тебе плачет Фрейд. А почему ты яблочный вкус «биттером» назвал? Горькие яблоки – это стрёмно.

– Яблоками в России никого не удивишь. «Биттер» – звонко и даже солидно. Но ты прав, нужно яблочный порошок сыпать вместе с апельсиновым. Пятьдесят на пятьдесят. Будет «Биттер коктейль».

Так торгаш-недоучка Семён Степанович открыл в себе талант маркетолога и, в меньшей степени, пищевого технолога. «Биттер коктейль» был действительно горьким, и вкус его вообще отличался от остальной линейки «регио-
новских» напитков особым непотребством. Но вместе с «Вайлд оранж», «Черри» и «Претти меллонс» бутылки алкогольного яблочно-цитрусового микса продавались во всех уголках бывшего Союза. В одной из московских командировок, коих в редакции «Регион-курьера» бывало когда-то много, Пётр Александрович вечером спустился в гостиничный бар и с ужасом увидел на самом видном месте за стойкой четыре бутылки с яркими знакомыми этикетками.

Лимонадного производства и его слабоалкогольной линии уже не существует. А вот плавильные цеха и бывшие мастерские сельхозтехники, сожрав несчитанные миллионы рублей, вначале стали самоокупаемыми, потом – прибыльными, а вскоре после этого и вовсе – крупнейшими предприятиями области. Их названия – «Регион Втор Металл» и «Регион Трак Сервис». Им сейчас принадлежит вообще вся территория городской промзоны. К высоким воротам, за которыми расположились лёгкие модульные корпуса с современными японскими печами, тянется многокилометровая вереница фур, груженных ломом со всей страны. Их по обочинам окружают закусочные и кафе. Кстати, логисты транспортных компаний могут отправлять фуры сразу после разгрузки металла на техосмотр. Потому что находящийся рядом «Регион Трак Сервис» вот уже много лет является официальным партнёром итальянского, шведского и двух немецких производителей седельных тягачей. Всё серьёзно.

Но вот газетное дело «Региона» также, как когда-то лимонадно-алкогольный бизнес, подошло к концу. Умирало долго. Шагая в промозглых сумерках по лужам, Пётр Александрович вспоминал, как пятнадцать лет назад ездил по районам договариваться о подписке, и районные главы накрывали праздничные столы в местных кафе. Десять лет назад все переговоры ограничивались только чаем в кабинетах. Пять лет назад Петру Александровичу приходилось уже самому покупать в дорогу «гостинцы» – вино или
портвешок с колбаской и фруктами, и чиновники муниципального пошиба нехотя и с пренебрежением соглашались «накрыть поляну» привезенными продуктами.

Проклиная про себя почту и «розницу», угробивших почти всю областную прессу, отставной главред думал, что он нигде, кроме «Регион-курьера», не работал, а вот сейчас газета сдохла, и никто из горожан уже даже и не заметит её отсутствия. Что вся его жизнь оказалась туфтой, «мулькой», как любил говорить его предшественник Николай Эдуардович, которого за большие деньги перетащили «регионовцы» из газеты областного правительства. Сухой и седовласый, на редкость циничный Николай Эдуардович за несколько лет поднакопил средств, объявил, что уходит на пенсию, и свалил жить в Туапсе. Пётр Александрович ничего не накопил (доходы в эпоху его главредства областная пресса приносила куда меньше), и сейчас, холодный и промокший, сутулый и худой, возвращался в свою однокомнатную «хрущёвку» на окраине. Он вспомнил, сколько раз ему предлагали либо спокойную, либо перспективную работу: в пресс-службе регионального УВД, в московских редакциях, в местной мэрии. Но сейчас ему 47 лет. С одной стороны, многовато для поисков новой работы, с другой – катастрофически далеко до пенсии.

Он всё прокручивал в голове отрывки финального разговора с Пивоваровым в его отделанном дубовыми панелями кабинете.

«Ты сам суди: у тебя уже год, как тираж – пять тысяч экземпляров. Любая соплячка-школьница больше подписчиков в соцсетях соберёт, чем ты в газете. Какие функции у этого СМИ, какие задачи оно выполняет? Сейчас – никаких», – погрузневший Семён Степанович смотрел тяжело и даже вроде бы без сочувствия на редактора, и оба понимали, что Пивоваров прав. Но потом он продолжил уже о том хорошем, что могло быть в этой ситуации: «Разумеется, я твоих на улицу не выкину. Всем в компании что-нибудь найдём. Да и сколько их там у тебя осталось? Верстальщик и два журналиста? И с тобой что-нибудь порешаем. В договорной отдел или к продажникам. Может, даже руководителем. У тебя же опыт какой – ты впихивал невпихуемое, подписку до последнего как-то делал. К пиарщикам – извини, нет, не возьму. Ты устарел для этого. Подумай. Захочешь продажником – милости прошу. Денег у тебя будет намного больше, чем раньше. Мой прямой сотовый у тебя есть, позвонишь, как надумаешь».

Продажником... Пётр Александрович знал, что это абсолютно не его.

«А что моё? Всю жизнь я был занят этой газетой, даже не оглянуться, даже не задуматься... Что я вообще могу? Кто я?» – тянулись уныло мысли.

Пётр Александрович отметил про себя, что кризис среднего возраста с переоценкой жизни он пропустил. Говорят, это очень мучительное состояние, но иногда из него получается что-то новое, лучше прежнего. Остался одиноким. Идея семьи ему всегда претила, казалась мещанством и тупиком. Он вспомнил Киру – хрупкую, казалось, что хрустальную, но агрессивную и упрямую в работе. Разница в возрасте у них была четырнадцать лет. Она пришла в редакцию ещё дерзкой студенткой филфака, и двух месяцев не прошло, как Кира, с самого начала увлечённая деловитостью, интеллигентностью и признанным всеми вокруг профессионализмом Петра, стала оказывать тому знаки внимания. В день сдачи газеты Кира никогда не уходила после шести, как остальные журналисты, и до полуночи пыталась помочь своему главреду, верстальщику Тёмке и корректору Тамаре Викторовне. Она могла быстро подобрать фотографию, сократить текст на вёрстке, взять на вычитку полосу, чтобы газета быстрее ушла в типографию. Иногда просто исчезала на полчаса, а после появлялась в редакции с пакетом пирожных. «Передохни... Давай по кофе», – тихо выдыхала она, обходя кресло Петра сзади, чтобы взять с тумбочки электрический чайник. Он всегда невольно следил за Кирой, ловил каждое её движение. И даже в моменты рабочей запары он боялся пропустить взглядом тонкое запястье, выглядывающее из-под рукава серого свитерка, длинные пальцы с отманикюренными ноготками... Ему было неловко впервые приглашать Киру к себе. Уют Петровой квартиры был, скорее всего, понятен только ему: книжные полки в прихожке, два небольших тёмных кресла у окна в комнате, стоящий между ними торшер, старый клетчатый терракотово-коричневый плед на диване, две колонки в деревянных корпусах по углам, провод от которых тянулся к компьютерному столику. Пётр чувствовал, что его квартира больше подходила старому интеллигенту, университетскому доценту на пенсии, и полную витальности, демонстративной наглости и готовности штурмовать все жизненные преграды Киру непременно отпугнёт. Но здесь, в логове своего начальника, влюблённая девушка предстала неожиданно мягкой и уютной, дарила не столько страсть, сколько тепло и нежность, в которой Пётр потонул без остатка. Два месяца он пробыл в сладком тумане. Его сотрудники понимаю-
ще улыбались, встречая по утрам у входа держащихся за руки счастливых главреда и Киру. Отрезвила Петра Александровича Кирина фраза, брошенная ею со смехом, когда та собиралась в воскресенье на полчаса к своей матери. Вернее, к себе домой.

«Мама всё спрашивает, когда уже я вещи перевезу, а то бегаю за блузочками...»

Пётр понял, что ещё немного, и они абсолютно логично и естественно станут жить семьёй. Всё происходящее Киру к этому готовило и не вызывало сомнений, а Пётр в своём опьянении просто ни о чём не задумывался. Весь следующий день он проходил сам не свой, а вечером начал тяжёлый разговор: нужно притормозить, он Киру по-настоящему любит, как никого не любил, но для семьи он не пригоден. Она, испуганно распахнув глаза, пыталась объяснить, что об этом даже не думала, что ей просто безумно хорошо с Петром и безумно плохо без него. Начальник, сложив руки на груди, неумолимо, глядя в пол, мотал головой: всё слишком далеко зашло. Нужно притормозить. В тот вечер Кира не пошла к Петру Александровичу, а на следующий день принесла заявление и сухо попросила отпустить без отработки двух недель. Пётр почувствовал комок в горле, стал лихорадочно думать, что сказать, но в результате только поставил подпись немеющей рукой. Сразу он ощутил, как тяжело дома без Киры. Он часто порывался позвонить ей, а потом, в очередной раз сдержавшись, удовлетворённо отмечал собственную крепость.

Пётр знал, что из Киры не получилось журналистки. Она стала зубастым и успешным риэлтором. Сейчас, вроде, возглавляла коммерческий отдел в филиале крупнейшего в стране агентства недвижимости. За кем-то замужем, воспитывает двух погодок.

«Прямо идиллия», – горько усмехнулся Пётр Александрович, поворачивая к крыльцу продуктового магазина. Он понимал, что сейчас – в этот вечер – Кира была бы главным и единственным смыслом дальнейшей его жизни. А ещё отметил, как быстро пронеслись похожие друг на друга месяцы и годы после их короткого романа.

Ужинать не хотелось. А ещё Пётр Александрович готовил себя к мысли о предстоящей необходимости экстремально экономить. Поэтому в магазине он купил только кирпичик чёрного хлеба и пакет ряженки.

Перед подъездом Петра Александровича было месиво из грязи, словно капли дождя падали не на асфальт, а на чернозёмный огород. Где-то близко тонко надрывался котёнок.

Между лужами пробиралась соседка по площадке Лена за руку с сыном-карапузом Илюшей. Илюшин ярко-лазуревый комбинезон был уделан разводами грязной воды, а с колен падали комочки земли. Очевидно, мальчишка недавно падал.

– Вот что ты на ногах не стоишь?! Вот как я тебя сейчас здесь проведу? И на руки не возьмёшь... – отчаянно бормотала Лена, а потом, увидев Петра Александровича, равнодушно кинула ему: – Здрасьте.

Из-под кустов палисадника неуклюже выполз тёмно-серый грязный комок. Если б не надрывное мяуканье, Пётр бы не сразу понял, что это котёнок. Зверёк со слипшейся шерстью больше походил на крысу.

Котёнок перевалился через бордюр, плюхнулся с палисадника в лужу и заголосил ещё отчаянней.

– Тсынь-тсынь! – пробасил Илюша и косолапо ринулся к котёнку, но тут же был одёрнут матерью.

– Я тебе! Ещё не хватало грязных-лишаястых трогать! – и Лена всё же взяла подмышки сына, и, держа его на вытянутых руках, пробежала мимо Петра Александровича к крыльцу подъезда. Что-то бормоча, она поставила Илюшу на ноги, извлекла ключи и исчезла с ребёнком в металлическом проеме.

Пётр двумя широкими шагами подошёл к котёнку, ступив в лужу. Тот рывками запрокидывал тяжеловатую для него голову, пытаясь не захлебнуться холодной мутью. Пётр Александрович поднял его тремя пальцами и, не дожидаясь, пока с коченеющего комка стекут тёмные струйки, зашагал домой. Когда пришлось искать ключи от домофона, бывший главред зажал портфель между коленями, одной рукой рыскал в кармане, а другую, с котёнком, сунул под куртку и прижал его к водолазке. По груди сразу расползлось холодное и липкое пятно.

«Лучшая моя водолазка... Как хорошо, что завтра не на работу», – рассеянно думал Пётр, поднимаясь по лестнице.

Потом он в умывальнике под тёплой струёй отмывал котёнка, беспокоясь, что тот внезапно прекратил мяукать. Но сердечко отчаянно колотилось, маленький зверёк был жив, и через сорок минут после того, как Пётр Александрович бережно вытер его полотенцем, накормил ряженкой и закутал уголком диванного пледа, котёнок неожиданно низко, утробно заурчал, путаясь, пытаясь свернуться клубком в клетчатой тёплой шерсти и одновременно играя лапкой со свисающей бахромой. Оказалось, что он белый и очень красивый.

Мужчина без особой надежды объявил в домовом чате о находке, понимая, что вряд ли кто-то откликнется. Котёнка, скорее всего, выбросили, а не потеряли.

«Чин-чин... – вспомнил Илюшино изречение Пётр Александрович. – Что ж, так тебя и назовём».

Удивительно, но Чин-чин с виду был абсолютно здоровым. Даже гноя на глазках, явно открывшихся не больше недели назад, не наблюдалось. Но Пётр Александрович всё равно решил с утра везти котёнка на осмотр к ветеринару. Было, конечно, жаль денег, которые нужно как-то растянуть на всё время поиска новой работы и ещё на первый её месяц.

– Да и кормить тебя нужно нормально, – произнёс Пётр Александрович, взглянув на уютно уснувший клубок.

Пётр постоял в нерешительности. Потом вновь взял телефон, ввёл в адресной книге «Пивоваров» и написал в мессенджере: «Я согласен».